Николай Клюев

Отец — бывший урядник — служил сидельцем в винной казенной лавке. Мать — Прасковья Дмитриевна — ревнительница древнего Православия, песельница и плачея — была духовной наставницей будущего поэта. «Родительница моя, — писал Клюев, — была садовая, а не лесная, по чину серафимовского православия… Памятовала она несколько тысяч словесных гнезд стихами и полууставно; знала Лебедя и Розу из Шестокрыла, Новый Маргарит — перевод с языка черных христиан, песнь искупителя Петра III, о Христовых пришествиях из книги латынской удивительной, огненные письмена протопопа Аввакума, индийское Евангелие и много другого, что потайно осоляет народную душу — слово, сон, молитву, что осолило и меня до костей, до преисподних глубин моего духа и песни…» Биографические сведения о Клюеве начала его жизни крайне скудны. Известно, что в 1893—95 он учился в Вытегорской церковно-приходской школе, затем — в 2-классном городском училище; один год занимался в Петрозаводской школе, которую оставил по болезни. Сам Клюев в своих автобиографических заметках, написанных по образцам житийной литературы, упоминал, что «в Соловках… жил по два раза… Вериги я на себе тогда носил девятифунтовые, по числу 9 небес, не тех, что видел ап Павел, а других. Без 400 земных поклонов дня не кончал». Что ушел из Соловецкого монастыря с «братьями-голубями» в Самарскую губ.: «Там я жил, почитай, два года царем Давидом большого Золотого Корабля, белых голубей — христов». Упоминал о своих странствиях по Кавказу и о том, что «от Соловков до персидских оазисов знакомы мне журавлиные пути… Жизнь моя — тропа Батыева: от студеного Коневца (головы коня) до порфирного быка Сивы пролегла она. Много на ней слез и тайн запечатленных…» Первые стихи Клюева были опубликованы в петроградском сборнике «Новые поэты» в 1904. В 1907 завязывается переписка Клюева с А. Блоком, которому он присылает свои стихи, как навеянные блоковской книгой «Нечаянная радость», так и вдохновленные народной песней («Песня о соколе и трех птицах Божиих»). При посредничестве Блока публикует стихи в журналах «Бодрое слово» и «Золотое руно». В 1911 вышла первая книга стихов Клюева «Сосен перезвон» с посвящением «Александру Блоку — Нечаянной радости» и с предисловием В. Брюсова, а в 1912 — книга «Братские песни» с предисловием В. Свендицкого. В этот период в поэзии Клюева сосредотачиваются три смысловых и стилистических потока. Стихи, религиозные гимны и песни, не стилизация под фольклор, а сотворенный песенный пласт, органически существующий в музыкальной и обрядовой стихии Русского Севера. Это — одна из характерных черт поэзии Клюева — органическое совмещение в едином творческом мире мотивов, кажущихся несовместимыми. По сути, он явил в русской литературе ХХ в. отношение к Слову, свойственное летописцам и проповедникам дониконовской Руси — стихотворение, проза, публицистические статьи, письмо, дарственная надпись на книге — все это в клюевском мире лишь разные ипостаси одного текста. В его поэтическом мире природа неотделима от храма, а храм от природы, которая в его мире настолько одухотворена, что, кажется, живой Христос незримо проходит среди русских дубов и берез, вязов и кленов, и сам лес становится алтарем, а в его шуме слышатся звуки ектении: «В златотканные дни сентября / Мнится папертью бора опушка. / Сосны молятся, ладан куря, / Над твоей опустелой избушкой». Клюев не подражает народной песне или былине, а творит ее («Обидин плач», «Песня о Соколе и о трех птицах Божиих»), также и творит религиозный гимн, а не подражает уже известным образцам («Путь надмирный совершая…», «Брачная песня», «Радельные песни»). В 1913 выходит его книга стихов «Лесные были», где перед нами предстает уже не поэт откровения и мистических прозрений, а певец северной деревни, глухих олонецких лесов. Здесь особенно густой концентрации достигает его олонецкий говор, органически вплетенный в классический метр русской силлабо-тоники («Водянице стожарную кику: самоцвет, заренец, камень-зель. Стародавнему верен навыку, прихожу на поречную мель. Кличу девушку с русой косою, с зыбким голосом, с вишеньем щек, ивы шепчут: “Сегодня с красою поменялся кольцом Солнопек. Подарил ее зарною кикой, заголубил в ночном терему…” С рощи тянет смолой, земляникой, даль и воды в лазурном дыму»). В 1912—13 Клюев живет в Москве и Петербурге, где нередко выступает на вечерах с чтением собственных произведений, в частности, в салонах собирательницы народного творчества О. Э. Озаровской, графини П. С. Уваровой, в Обществе свободной эстетики, в «Бродячей собаке». Впечатление от этих чтений отразилось в письме Клюева к А. Ширяевцу, с которым у него завязалась переписка весной 1913: «Был я зимой в Питере и в Москве, таскали меня по концертам, по гостиным, но всегда забывали накормить, и ни одна живая душа не поинтересовалась, есть ли у меня на завтрак кусок хлеба, а так слушали, собирались по 500 человек в разных обществах слушать меня… Тяжко мне с книжками, и с дамами, и с писателями, лучше бы не видеть и не знать их — будь они прокляты и распрокляты!» В к. 1912 — н. 1913 Клюев посещает заседания «Цеха поэтов», завязывает тесные контакты с акмеистами, которые рассчитывали на него, как на литературного союзника, хотя сам Клюев держался наособицу и сближение его с акмеистами было достаточно кратковременным. Ближайшим его другом и соратником в поэзии в эти годы становится С. Клычков. А в 1915 завязывается переписка Клюева с Есениным, с которым он встречается осенью того же года. Клычков, Ширяевец, Есенин, П. Карпов создали объединение «новокрестьянских поэтов», духовным наставником которого стал Клюев. «Голубь мой белый, — писал Клюев Есенину, — ведь ты знаешь, что мы с тобой козлы в литературном огороде и только по милости нас терпят в нем… Особенно я боюсь за тебя: ты как куст лесной шипицы, который чем больше шумит, тем больше осыпается… Быть в траве зеленым, а на камне серым — вот наша с тобой программа, чтоб не погибнуть… Я холодею от воспоминаний о тех унижениях и покровительственных ласках, которые я вынес от собачьей публики… Видите ли — неважен дух твой, бессмертное в тебе, а интересно лишь то, что ты, холуй и хам смердяков, заговорил членораздельно…» В 1916 выходит книга Клюева «Мирские думы», сосредоточившая в себе «военные стихи» — выражение народного взгляда на первую мировую войну, былины («Мирская дума», «Скрытный стих», «Беседный наигрыш, стих доброписный») и «Песни из Заонежья». В эти же годы складывается цикл «Избяные песни», посвященный памяти матери, относящийся к вершинным произведениям поэта. В этом цикле всеобъемно воплощен клюевский избяной космос. Изба, как живое существо, тоскует по ушедшей хозяйке, каждый предмет деревенского обихода не может по-человечески смириться с утратой: «Где в красном покое дубовы столы / От мис с киселем, словно кипень белы, / Там Митрий Солунский, с Миколою Влас / Святых обряжают в камлот и атлас, / Креститель Иван с ендовы расписной / Их поит живой иорданской водой». В том же 1916 Клюев пишет цикл «Земля и железо», где поэтическое слово обретает свою изначальную Божественную природу («Звук ангелу собрат, бесплотному лучу») и где мир и дух русской земли предстают, как последний несокрушимый оплот надвигающемуся концу мира — железу, бездушной и расчеловеченной цивилизации, грозящей стереть с лица земли все ее многоцветие, «цветущую сложность». Здесь он воочию являет образ обретшего «цветущий посох»: «Мы внуки земли и огню родичи, / Нам радостны зори и пламя свечи, / Язвит нас железо, одежд чернота, / И в памяти нашей лишь радуг цвета». Клюеву, без сомнения, были известны рассказы о поисках благодатного края, духовной и физической свободы, о походах старообрядцев вплоть до к. XIX в. Знал он также, что имеется в виду не мифическая, а реальная земля — Индия: «Индийская земля, Египет, Палестина — / Как олово в сосуд, отлились в наши сны. / Мы братья облакам, и савана холстина — / Наш верный поводырь в обитель тишины». Не только и не столько «мужицкий рай» предвкушал Клюев в своих мечтаниях о «Белой Индии». К 1916 относятся первые его гимны Белой Индии, что входит неотъемлемой составной частью в избяной космос, созданный творческим воображением поэта. Знакомые с детства реалии обретают космический смысл, вселенское значение, становятся символом вечного счастливого бытия, нисколько не теряя при этом своего земного предназначения, что еще раз подчеркивает реальность существования Града Невидимого в восприятии Клюева. В этом Граде пиршество плоти и духа, вечное бессмертие, мотив которого перекликается с мотивом преодоления смерти. Сокровища мировой философии и культуры, бессмертные творения живописного, музыкального, словесного искусства под пером олонецкого странника становятся в один ряд с нерукотворной красотой северных лесов и восточных пустынь, прелестью русской избы и индийской пагоды. Где же находится этот край чудесный, найденный Град Китеж? Клюев дает точное направление поисков: «На дне всех миров, океанов и гор / Цветет, как душа, адамантовый бор, — / Дорога к нему с Соловков на Тибет, / Чрез сердце избы, где кончается свет…». Яркие картины Избяной Индии соседствуют с духовными воспоминаниями поэта о Тибете и Палестине — воспоминаниями, как бы незаметно переходящими в настоящее, совершающееся на наших глазах, одновременно оставляющее впечатление прекрасной поэтической фантазии, не бывшего в реальности, но не могущего не произойти. Образ цыганки, ворожащей крючнику, при всей своей фантастичности и реальности одновременно, очевидно, та же маска, призванная помочь поэту скрыть то, что не должно быть видно постороннему глазу, посеять сомнение в увиденном, в то время, как сам поэт знает: было это и навечно останется в памяти, как прекрасный сон, как видение будущего счастливого мира. С 1918 по 1923 Клюев живет в Вытегре (с коротким выездом в Петроград в 1922). Источником его вдохновения по-прежнему остается великая культура крестьянской Руси. «Тайная культура народа, — писал поэт, — о которой на высоте своей учености и не подозревает наше так называемое образованное общество, не перестает излучаться и до сего часа. («Избяной рай» — величайшая тайна эстетического мужицкого ведения — сердце избы, конек на кровле — знак всемирного пути)… Направляя жало пулемета на жар-птицу, объявляя ее подлежащей уничтожению, следует призадуматься над отысканием пути к созданию такого искусства, которое могло бы утолить художественный голос дремучей, черносошной России» («Самоцветная кровь»): «Строгановские иконы — / Самоцветный мужицкий рай, / Не зовите нас в Вашингтоны, / в смертноносный железный край». В 1919 в Петрограде выходит двухтомник Клюева «Песнослов» (самое полное его прижизненное собрание) и сборник «Медный кит». В 1921 в Москве выходит сборник стихотворений «Львиный хлеб». «Львиный хлеб это в конце концов — судьба Запада и Востока. Россия примет Восток, потому что она сама Восток, но не будет уже для Европы щитом. Вот это обретение родиной—Русью своей изначальной родины — Востока и есть Львиный хлеб». В 1922 в Петрограде отдельными изданиями выходят поэмы Клюева «Четвертый Рим» и «Мать-Суббота». В «Четвертом Риме» максимальной концентрации достигают мотивы предыдущей книги «Львиный хлеб», и с предельной (точнее, запредельной) отчетливостью выражена вечная клюевская антитеза — «земля—железо». Ощущение полной выбитости из колеи и потери всяких надежд на возрождение крестьянского рая — «Четвертого Рима» — сказывается буквально на всем протяжении поэмы. Пытаясь переломить это настроение, Клюев концентрировал образы в невероятной даже для него сгущенности, устроив в поэме настоящий «пир плоти», а также заложил в ее содержание горчайший антиесенинский заряд. Сближение Есенина с имажинистами, появление «Кобыльих кораблей» и «Исповеди хулигана» стали настоящей трагедией для Клюева, и заново пытаясь построить крестьянский мир на развалинах в его первозданном виде, он отпускает проклятия некогда любимому собрату: «Не хочу быть знаменитым поэтом в цилиндре и в лаковых башмаках. Предстану миру в песню одетым с медвежьим солнцем в зрачках». О поэме «Мать-Суббота» с ее волшебным рефреном — «ангел простых человеческих дел» — Клюев говорил Н. Архипову: «У избы есть корни; они как кондовая сосна: хвоя на ней ржаная, а шишки золотом сычены. Семь чаш пролито на избу: первая чаша — покой, вторая — нетление, третья — духовидчество, четвертая — мир мирови, пятая — жертва Авеля, шестая — победа, седьмая — и во веки веков. Мистерия избы — Голубая Суббота, заклание Агнца и урочное Его воскресение. Коврига — Христос избы, хлеб животный, дающий жизнь верным. Рождество хлеба, его заклание, погребение и воскресение из мертвых, чаемое как красота в русском народе, и рассказаны в моей “Голубой Субботе”. Причащение Космическим Христом через видимый хлеб — сердце этой поэмы». В 1923 Клюев был арестован в Вытегре и доставлен в Петроград. Освободившись, он принял решение больше в Вытегру не возвращаться. В к. 1923 он возобновляет дружеские отношения с Есениным, приезжает к нему в Москву, принимает вместе с ним и с А. Ганиным участие в «Вечере русского стиля». В 1926 после гибели Есенина Клюев пишет поэму «Плач о Сергее Есенине», которая полностью публикуется в 1927. В предисловии к поэме критик и литературовед П. Медведев отмечал, что «это — не поэма. Это — и не похоронная заплачка, дающая выход только чувству личной потери и скорби. Это — именно плач, подобный плачам Иеремии, Даниила Заточника, Ярославны, князя Василька. В нем личное переплетается с общественным, глубоко интимное с общеисторическим, скорбь с размышлением…» В 1926—27 в журнале «Звезда» и в сборнике «Костер» появляются поэмы Клюева «Деревня» и «Заозерье», в которых провидчески предсказывалось зверское уничтожение коренной, народной России. После публикации «Деревни» на Клюева окончательно навесили ярлык «кулацкого поэта», что означало политический приговор. В 1928 вышла его последняя прижизненная книга стихотворений «Изба и поле», и в этом же году была закончена одна из лучших его поэм — «Погорельщина», которую он тщетно пытался опубликовать в журналах, читал на многочисленных писательских собраниях и которая расходилась по рукам в списках. В поэме «Погорельщина» образы Чирина, Парамшина, Андрея Рублева служат своеобразным оплотом избяного космоса, старой деревни, которую грозит опустошить змей. Исчезновение с иконы образа Георгия Победоносца — свидетельство неминуемой катастрофы. «На божнице змий да сине море…» Жители Сиговца станут жертвами чудовища, морские волны поглотят последний оплот старого народного, родного поэту крестьянского мира, живущего по своим древним тысячелетним законам, подобно Китежу, навечно скрытому водами озера Светлояра. Последняя молитва жителей этого сказочного мира — мольба о возвращении Егория, обращенная к Святому Николаю, к Богоматери-Приснодеве, перед иконами гениальных русских мастеров, воплотивших разные лики Богородицы, исполнена силы, поистине трагической. Герои «Погорельщины» — мужики-богомазы под руководством лучшего из них — иконописца Павла — пишут образы красками, ни одна из которых не названа своим именем. Как некогда в стихах Клюева совершалось «Рождество избы», рождение избяного космоса под рукой «Красного Древодела», так теперь совершается «Рождество Иконы», оставляя при этом ощущение нерукотворности. Само Явление Иконы — «прилет журавля» и «Доличное письмо» — антураж, обрамляющий «Видение Лица» — не пишется собственно кистью, а «смиренному Павлу в персты и зрачки / Слетятся с павлинами радуг полки», что выводят «голубых лебедей»… На этом фоне пишется «Видение Лица», которое …богомазы берут То с хвойных потемок, где теплится труд, То с глуби озер, где ткачиха-луна За кросом янтарным грустит у окна. Егорию с селезня пишется конь, Миколе — с крещатого клена фелонь, Успение — с перышек горлиц в дупле, Когда молотьба и покой на селе. Распятие — с редьки: как гвозди креста, Так редечный сок опаляет уста… Сама природа помогает иконописцам в их работе, отдавая свои лучшие краски образу, который перестает восприниматься, как собственно искусство художника. «Божественный промысел» вбирает в себя все богатство и разнообразие мира внешнего, природного, зримого. Классические строки существовали в сознании Клюева, как адамантовы врата, вход в которые доступен относящимся к поэзии не легкомысленно, но тем, кто готов преклониться перед гением, перед бессмертной традицией Пушкина и Кольцова. Для непосвященных же вечное искусство остается «Нерушимой Стеной», окружающей мир Великого Слова. В 1929 Клюев писал поэму «Каин», сохранившуюся в отрывках, найденных в архиве бывшего КГБ СССР лишь в н. 90-х. Это была поэма покаяния. Братоубийцу Святополка в народе назвали окаянным — «окаинившимся». Раскаяние — освобождение из-под власти Каина. Клюев понимал, что ему самому это покаяние за содеянное с Россией нужнее, чем кому бы то ни было. Сотни стихотворцев, талантливых и бездарных, были в этом отношении безнадежны. Охмелев от крови бессудных расправ, они продолжали петь в том же духе, независимо от того, что одни герои их виршей, вставшие к стенке, сменялись другими, еще не вставшими. Грехи Клюева в этом отношении не сравнить с грехами его поэтических собратьев. Но ему жизненно необходимо было очиститься перед собой и Богом за те минуты, когда он поддался общему опьянению. В результате родилось одно из величайших произведений русской эпической поэзии XX столетия. Поэтическая сила и мощь клюевской поэмы сродни лермонтовскому «Демону», но тем страшнее в ней сам Каин, уже не притягивающий и не завораживающий, а открыто соблазняющий, указывая на дело рук своих. Взгляни на Радонеж крылатый. Давно ли — светлый Алконост, Теперь ослицею сохатой Он множит тленье и навоз! Задонск — Богоневесты роза, Саров с Дивеева канвой. Где лик России — львы и козы Расшиты ангельской рукой — Все перегной, жилище сора. Братоубийце не нужны Горящий плат и слез озера Неопалимой Купины! Узнай меня, ткач дум и слова, Я — враг креста, он язва нам, Взалкавшим скипетра срамного Державным тартара сынам! Вся поэма воспринимается в ключе сновидения, в котором перемежаются картины прошлого, настоящего и будущего. В н. 30-х Клюев пишет эпическую поэму «Песнь о Великой Матери», изъятую у него при аресте. В те же годы создается лирический цикл «О чем шумят седые кедры». Это произведение создавалось большей частью уже после переезда Клюева в Москву в 1932. 2 февр. 1934 Клюев был арестован, и все последние произведения его были изъяты при обыске. К счастью, они сохранились, ибо были подшиты к «делу» в качестве вещественных доказательств антисоветских настроений поэта. Ему инкриминировалось чтение и распространение «контрреволюционной» «Погорельщины». «Я сгорел на своей “Погорельщине”, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей или неволей связует две эпохи: озаренную смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Федора Алексеевича и нашу такую юную и поэтому много не знающую», — писал он в письме Клычкову из Колпашева, куда был отправлен отбывать 5-летнюю ссылку. После многочисленных хлопот Клюев был переведен в Томск. В ссылке он продолжал писать стихи и написал две поэмы: «Кремль», текст которой сохранился, но до сих пор не опубликован, и неизвестную ныне поэму «Нарым». 5 июня 1937 тяжело больной поэт был арестован в Томске по обвинению в принадлежности к мифической монархической организации «Союз спасения России». А 23 или 25 окт. того же года приговорен к расстрелу в Томской тюрьме. Hrono.ru

Цитаты

Serge Grantцитирует2 года назад
Я очи знал, – о, эти очи!..
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз