Цитаты из книги «О чем мы думаем, когда думаем о футболе», Саймон Кричли

Начиная с насилия в так называемой английской гражданской войне XVII века, Элиас вычерчивает диаграмму повествования того, что он характеризует как «умиротворение», когда фактическое физическое насилие сублимируется в символическое состязание между оппозиционными партиями в английском парламенте XVIII века – вигами и тори. Для Элиаса процесс умиротворения был тесно связан с растущей популярностью в Англии времяпровождения в форме спорта. По его мнению, возникновение спорта в стране неразрывно связано с парламентским правительством, характеризующимся мирной передачей власти от одной политической партии к другой. Поэтому кодификация таких видов спорта, как футбол, в Англии в середине XIX века стала выражением постоянно растущего и все более расширяющегося процесса умиротворения. Спорт – это сублимация гражданской войны. И футбол – это мирное и правовое продолжение конфликтов, которые находили выражение в насилии в более ранние, менее цивилизованные времена. Элиас рассказывает прелестную историю. Красивую историю. Если бы только это было правдой.
Я имею в виду, что футбол не касается умиротворения насилия, а является некоей узаконенной организацией насилия, определенной колониальной кодификацией формы социального насилия, которое беспрестанно угрожает перелиться в насилие фактическое, свидетельством чему был рост хулиганства в Англии в 1970–1980-х годах, традицией джионистической жестокости – квасного патриотизма и агрессивного шовинизма, которые можно найти сегодня во многих местах: в Италии, Египте, Турции – этот список легко продолжить. Футбол всегда был жестоким, со времен самых ранних упоминаний о нем в источниках английского средневекового периода. Он и остается жестоким. Футбол позволяет нам видеть историю насилия, из которой мы возникли, но он не дает нам ничего похожего на мир. Перефразируя Реймонда Уильямса, можно сказать: говорить о мире там, где его нет, – значит не говорить ничего [32].
Свой первый опыт страстного влечения к другой нации я приобрел в 1970 году, когда следил за Бразилией на Кубке мира (есть фотография, на которой десятилетний я, одетый в полный комплект национальной формы бразильской сборной, держу в руках футбольный мяч). Футбол позволяет мне мечтать о тех местах, где я никогда не был и, вероятно, никогда и не побываю: Камерун, Казахстан, Камбоджа… Бельгия.
За месяц до этой игры, 21 мая, в Черногории состоялся референдум, и пятьдесят пять процентов электората проголосовало за независимость страны. Независимость Черногории провозгласили 3 июня, и таким образом к моменту матча страна, игравшая на чемпионате мира, уже де-факто больше не существовала.
Нередко приходится слышать, что футбол – это не что иное, как продолжение войны иными средствами
Смотреть футбол – это видеть наш мир с его самой тошнотворной и ужасающей стороны. Красота не что иное, как начало ужаса.

Если футбол дает нам образ нашей эпохи, то мы видим его в худшем, наиболее безвкусном выражении, в проявлениях его богатства и финансовой мощи. Но футбол не отвлекает нас от этого мира. Равно как и фанаты – не простодушные жертвы обмана властей. Они далеко не глупы. Они знают, что происходит. Они знают, как игра идет и каких вложений она требует для создания и содержания успешной команды.
Футбол всегда был жестоким, со времен самых ранних упоминаний о нем в источниках английского средневекового периода. Он и остается жестоким. Футбол позволяет нам видеть историю насилия, из которой мы возникли, но он не дает нам ничего похожего на мир. Перефразируя Реймонда Уильямса, можно сказать: говорить о мире там, где его нет, – значит не говорить ничего
Футбол может быть ужасным. Это мощный опиат, который успокаивает людей, пристрастившихся к нему, истощает их энергию и отвлекает внимание от более важной социальной борьбы своего времени и места, выводя из строя их потенциал для политических действий. Вне всякого сомнения, футбол – это форма массовой психологии, которая может лицензировать самые вопиющие формы трайбализма (племенной обособленности) на уровне клуба и самый уродливый национализм на уровне страны.
Тревога, и это важно, – это какое-то удовольствие или то, что Хайдеггер называет в своей лекции 1929 года «Что такое метафизика?» спокойствием, спокойствием транса, оцепенелым покоем. В другом месте он также говорит о «храбрости тревоги». В такие мужественные, радостно-тревожные моменты мы не беспокоимся, мы не испуганы, мы полностью сфокусированы на восприятии ситуации и на ходе игры.
Прессинг всегда присутствует, но искусство состоит в том, чтобы чувствовать только то давление, которое помогает выигрывать матчи
футбольные фанаты знают: большинство игр довольно быстро и легко забываются. То, что задерживается, то, что дает болельщикам их опыт историчности, общую память и коллективность сплоченной группы, состоит из совокупной серии моментов
несмотря на общий счет 1:3 по итогам противостояния, в перерыве Клопп был доволен. Он сказал команде, что теперь у них есть шанс «создать момент, о котором можно будет рассказать внукам», то есть пришло время творить историю – то, что Хайдеггер назвал бы наследием, сущность которого состоит в повторении и воспроизведении, как я пытался показать выше.
Футбол – это не только победа. Обычно это и проигрыш. Иначе и быть не может. Но действительно странная вещь в футболе – это не поражение как таковое. Как я отметил ранее, не поражение убивает тебя, а постоянно возобновляемая надежда. Надежда, которую предлагает каждый новый сезон. Надежда, которая приходит, чтобы пощекотать твои пятки, и затем ты понимаешь, что, как говорит поэтесса и эллинист Энн Карсон, «твои подошвы горят»
Футбол – это балет рабочего класса. Это опыт колдовства. На полтора часа порядок времени становится другим, и мы подчиняемся ему. Футбольный матч – временной разрыв рутины повседневности: экстатический, мимолетный и, самое главное, коллективный. В своих лучших проявлениях футбол – это перемещения по интенсивности переживания, доводящие эту интенсивность до максимума.
Когда мы встречаем болельщика своей же команды, это не просто какое-то фатическое общение, где слушатель связан с оратором всевозможными невербальными сигналами, подобными визгу и ворчанию. Нет, мы говорим, мы выясняем, сколько они знают, фанаты какого они сорта и – что важно – как серьезно следует их воспринимать. Если вы встречаете серьезного фаната – а это случается очень часто, – вы слушаете аргументы с доказательствами, которым можно противопоставить контраргументы и встречные доказательства. Так оно и происходит: вперед-назад, часто в течение очень длительных периодов, с серьезностью – игривой (в конце концов, это всего лишь игра!), но все же убийственно ревностной.
Брехт как-то сказал, что ему для нового эпического театра нужно что-то близкое к спортивной толпе: зрители, жующие закуски, курящие сигары, переговаривающиеся и шумящие, поющие, подбадривающие, хлопающие и освистывающие. Я думаю, Брехт был прав, и это дает нам возможность оценить задним умом интеллект футбольной толпы.
в футболе не разочарование убивает нас, а вечная, постоянно возобновляющаяся надежда.
хотя зрители подчиняются красивой глупости футбола, они обладают большим интеллектом.

Они знают, как идет игра, и они знают, как, вероятно, она закончится. Игроки же сливаются с игрой в одно целое. Если они играют хорошо, они растворяются в риске и муках матча. Но зритель – это нечто отдельное, участвующее на безусловной дистанции, где он избавлен от бешеной активности на поле. Иногда зрители счастливы, когда их команда выигрывает красиво, порой они неистовствуют в экстазе, когда их команда забивает гол. Но часто мы следим за игрой с дурным предчувствием. Задумчивое расстояние может быть расстоянием тревожным.
вся команда в совокупности может быть воспринята как таковая только через теоретическое признание зрителями ее коллективной практики. Лишь зрители в состоянии оценить суммарно и команду, и ее соперников, и матч в целом. Проще говоря, игроки играют, но только фанаты видят всю картину.
зритель не находится на службе у игроков и не вторичен по отношению к ним. Напротив, я думаю, что зритель – это превосходный член паритета игроков на поле. Зритель – третейский судья, суперарбитр, umpire – слово, этимология которого произрастает из латинского non par (не равный) и корнями уходит в non-peer (не пэр, не ровня), то есть тот, кто не равен другим. Как мог бы сказать Гегель, если бы ему посчастливилось думать о футболе, быть игроком – это не быть в себе, а быть для нас, быть опосредованным через зрителей и нуждаться в их узнавании для подтверждения своего существования.
bookmate icon
Тысячи книг — одна подписка
Вы покупаете не книгу, а доступ к самой большой библиотеке на русском языке.
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз