Джефф Райман

Детский сад

Сообщить о появлении
Загрузите файл EPUB или FB2 на Букмейт — и начинайте читать книгу бесплатно. Как загрузить книгу?
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
В Чехословакии по-прежнему была Пасха, и Любящая поднималась по лесистому холму вместе со своими родителями.
Она все еще была одета ангелочком, со звездой и серебристыми крыльями из фольги. Она утомилась, и родители время от времени подхватывали ее за обе руки и поднимали в воздух. И она летела.
Склон сделался более пологим, и стало больше света: Любящую в очередной раз приподняли и опустили как раз на вершине холма, где пушистыми беличьими хвостами стояли устремленные ввысь лиственницы. Она огляделась и завизжала от восторга.
На вершине холма стоял ее дом. А над жарким белым его известняком возвышалась липа, ее lipy. Ребенок, крича от озорной радости, пустился бежать в свое поле – по траве, у которой, казалось, были пальцы и ладони. Трава улыбчиво расступалась. «Tatinka, Maminko!» – смеясь, бежали вслед за ребенком имена-призраки. Отовсюду лился свет, а в воздухе со щебетом кружили птицы. Калитка в сад с утра оставалась открытой.
Эта калитка будет оставаться открытой в любой момент – здесь, сейчас, в Чехословакии или в Англии. Всегда.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Как и Консенсус, она представляла собой структуру, вместилище, которому надлежало опустеть.
Милена умерла.
Уединившись в тишине, она разделилась. Все составляющие ее сущности были отпущены на волю: младенец и дитя, сирота в Детском саду, актриса и режиссер, жена и Народная артистка, Милена-Ангел, Милена-онкоген, Милена-носившая-ум-Хэзер и Милена-вспомнившая-Ролфу.
Они поднимались вверх, словно белые страницы написанной речи, брошенной на ветер. Страницы взлетали, как листья, разбрасываясь по своим вечным Сейчас. Эти Сейчас более не сообщались между собой ни во времени, ни в рамках единой сущности. Они выходили за пределы времени, туда, где может быть изложена вся правда целиком. Чтобы высказать всю правду, нужна целая вечность, и лишь усилиями любви она умещается в переплет единого тома. Это и есть Третья Книга, выходящая за пределы слов или скудного воображения. Чтобы покинуть Чистилище, нужна Комедия.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Все тело лежащей сияло ярчайшим светом, как будто оно было сделано из полупрозрачного стекла, освещенного изнутри.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Камни и почва, растения и позвоночные, сами звезды – все незаметно для себя лучилось неброскими волнами гравитации. Звезды и Земля тоже были живыми, одушевленными; можно сказать, мыслили. Их позывные напоминали радиопомехи в прямом эфире – глухой фон немолчных голосов, пытающихся что-то донести до всех.
Мы взросли из них как Жизнь, потому что они ждали от нас этого. Мы были им нужны, чтобы осуществлять за них функцию зрения и осмысленной речи. Все, даже ненависть, произрастало из любви.
Io ritornai da la santissima onda…

Я шел назад, священною волной
Воссоздан так, как жизненная сила
Живит растенья зеленью живой,
Чист и достоин посетить светила.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Она чувствовала Вселенную, ее туго натянутые, как на ткацком станке, нити. На станке, где она сама была челноком.
Вселенная тянула, изнывая желанием охватывать, жаждой сплачивать и удерживать все в совокупности. Линии разнимали небытие, взбивая его в сияющие сгустки энергии, прообраз материи. Энергия и материя были едины, и обе создавались безудержным стремлением; неутолимой жаждой души под названием «созидание».
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Матрица Ролфы поймала ее и держала в своих объятиях. Она нашла ее, и произошло взаимопроникновение. Матрицы их нервов, их жизней слились воедино. Линии подпрыгивали от импульсов, высвобождая память, обмениваясь узнаванием, взаимным влечением, наполняя их обеих. Они купались друг в друге, отчего статикой потрескивала память; часть Вселенной, созданная силами обоюдного влечения. Любящая стала единым целым с той, которую любила.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Там, за пределами тела, мир был необычайно красив; как на самой вершине горы, где и днем различимы звезды, а ветер – чистый, свежий, прохладный – овевает все пространство и доносит с собой звуки, словно создаваемые самой далью; звучание, которое способен издавать простор лишь тем, что безмолвствует.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Подобно громоздкому киту, с величавой медлительностью хлопнувшему напоследок хвостом по мутной, нехотя колыхнувшейся водной толще, Консенсус переключил свое внимание с Милены куда-то в другое место. Почувствовалось, как он отстранил мощь своего присутствия, отчего Милена опала, как пустая перчатка; воспоминание, задвинутое на такую глубину, что извлечь ее оттуда не предвидится уже никогда.
И когда плыл этот кит, из илистых глубин стайками рыбок взметались сонмы душ, разбуженные его присутствием. Последовала цепь ударных волн от внезапных всплесков активности, и целые структуры душ ненадолго пробуждались, вспыхивая неистовой радостью оттого, что им позволено очнуться, приобщиться к жизни, ставшей для них не более чем далеким воспоминанием. Импульсы взвивались, как стрелы фейерверка – метеорами, со свистом, – и, мелькнув, снова гасли.
И пока Корона Мира уводила свою громаду, Милена уловила ее очертания. Она ощутила каркас, умещающий в себе пятнадцать миллиардов дремлющих душ. Ощутила, что Короны разбросаны по миру, связанные между собой, подобно колоссальных размеров грибнице. И почувствовала, что Консенсус… боится. Консенсус состоял из плоти, а плоть боялась умереть.
Страх – вот что двигало им. Страх заставлял Консенсус нуждаться в Милене для его межгалактической миссии. Страх заставлял его желать любви Милены. Страх делал его опасным.
Милена-матрица ощущала, как новый ум у нее пустеет, наливается сонливостью. «Я свой выбор сделала, – подумала она. – Боролась как могла. И не испугалась». Она чувствовала вокруг себя лес. Это был лес из детей, пойманных и запертых. Вот уж поистине Детский Сад. Оранжерея, где каждый цветок – забытое личико; бутон, ненадолго расцветший и сомкнувшийся вновь.
Консенсус был структурой, каркасом в такой же степени, в какой им была она, Милена. Он был воплощением логики – таким же, как время и деньги или стихосложение. Таким же, как рождение и смерть, капитализм или социализм.
Консенсус существует всегда и во всем. Мы всегда делаем то, чего он от нас хочет, потому что являемся его частью, так же как он – нашей. Мы запечатлены в нем, вмурованы в него, а потому подчиняемся логике. Мы рождаемся и нуждаемся в пище; нас бросают на произвол судьбы, и мы вынуждены выживать так, как можем. Мы подчиняемся логике любви и секса; здоровья и болезни старения; младенчества и смерти. Если мы покидаем одну тюрьму, одну структуру, то переходим в другую. Если создаем новую, то заточаем в нее своих детей. Мы всегда боролись за то, чтобы уйти от Консенсуса, но в итоге всегда оказывалось, что мы исполняем его волю. Мы боремся и подчиняемся одновременно, едины в двух смыслах.
Милена слушала гаснущие в отдалении крики детей.
«Я пыталась им помочь», – думала она сквозь густеющую дымку сна.
«А сейчас я умру. Вот ведь как: я уже давно ждала этого момента. Так ждала, что никакого потрясения смерть уже не вызывает. Я несвободна, и свободной никогда не была, но удивления от смерти у меня тоже нет».
И тут откуда-то донеслась музыка.
Тихо, словно издалека. Созданная воображением музыка, приходящая к ней на волнах мысли. С томительной, горьковатой нежностью. Музыка была словами, превращенными в ноты.
nostro intelletto si profonda tanto
che dietro la memoria no puo ire…

Затем что, близясь к чаемому страстно,
Наш ум к такой нисходит глубине,
Что память вслед за ним идти не властна…

Это была неисполненная музыка Третьей Книги, когда Данте вслед за Беатриче ступает в Рай.
Это была матрица Ролфы, тихонько поющая в полусне. Даже Ролфа оказалась ввергнута, как в клетку, в логику и выполняла ее волю. Милена как будто засыпала под колыбельную в объятиях Ролфы.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
У него была какая-то безмолвная тень, ученый по имени Джордж. Вспомнился этот слабо различимый призрак; молчаливый довесок, используемый лишь как резервуар свободной памяти, но без всяких функций – он не мог ничего сказать и не мог ничего сделать. Вот и ей предстоит сделаться тенью – какой была для нее Хэзер, каким у Боба был Джордж. Уподобиться вирусам – этим полуживым, плавающим в чужом мозгу, не сознающим себя амебам.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Слов опять же не последовало. Была лишь несокрушимая воля, неиссякаемая и запредельно чуждая мысль.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Она завозилась, словно пытаясь отсутствующими руками нащупать стены своего узилища. Не имея глаз, пыталась смотреть; не имея ушей, силилась расслышать звук собственного голоса. Для этого нужны как минимум голосовые связки, а у нее их не было. Она пыталась нащупать контуры собственного существа, найти какое-то воплощение своей живой, не погасшей пока сущности. Пыталась найти способ сказать «нет». «Нет» означает независимость. Милена была ее лишена.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
волна: тяжелая и тягучая как ртуть, катящаяся с такой скоростью, что вынести ее удар было практически невозможно. Волна, обрушившись на Милену, заполнила ее, захватила ее всю, пригибая своей тяжестью.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Внимание Консенсуса, пошарив по своему царству, подобно лучу огромного прожектора, сузилось до острия указки. Указка упиралась в Милену.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
КОНСЕНСУС ЦЕНТРАЛЬНОГО ЛОНДОНА вздымался над Маршем-стрит мясистым лесом. Солнечный свет он обращал в сахар, а вещества, которые брал из почвы, – в белки. Сок прокачивался через его сердце – Корону, – регулирующую все его бессознательные механизмы жизнедеятельности: циркуляцию кислорода и сахаров, удаление отходов, функционирование иммунной системы. И именно здесь, в Короне, происходил синтез памяти и мысли. Из Короны к корням уходили мясистые стебли органической ткани, которые под землей переплетались между собой и образовывали клубни, как у картошки. Крабы размером с кулак оберегали клубни от насекомых и мелких животных. А в узких кирпичных подземных коридорах, согнувшись как шахтеры, протискивались Доктора, бдительно осматривая драгоценную плоть.
Внутри клубней существовала четкая структура и иерархия различных участков плоти. Они назывались клетками. Вот в этих клетках и содержались матрицы Считанных, их индивидуальные сущности.
В распоряжении и ведении Консенсуса Центрального Лондона находилось более полутора миллионов душ. А вообще на территории Большого Лондона было пятнадцать таких Корон, которые сообщались между собой. В них содержалось примерно пятнадцать миллионов сущностей, почти все представляли собой отпечатки детей, прошедших Считывание в возрасте десяти лет.
Все являет собой голограмму; несколько смазанный образ целого. Дети Консенсуса пребывали в каком-то подобии спячки, отдельными воспоминаниями. Пока сама Корона отдыхала, дети играли, как могут играть смутные сны. Разрозненные, разобщенные, ввергнутые в смутное, меж явью и сном существование, сонмы душ Консенсуса словно пытались шевелиться в своих узилищах; снова жить, подобно безрадостным воспоминаниям, хранящимся на дне души каждого из нас. Корона грузно ворочалась в своей нелегкой дреме, в беспрестанном напоминании о вещах, которые она пыталась упрятать и забыть.
Консенсус Лондона дремал, вовлекаясь временами в смутное бодрствование Консенсусом Двух Островов, который, в свою очередь, по мере надобности привлекался Короной Европы; а Европа спала, сообщаясь, соответственно, с Короной Мира. Толстенные жгуты и ветви нервных узлов из плоти тянулись от страны к стране, через континенты и по дну морей.
Именно Короне Мира и понадобилась Милена Шибуш.
Эта огромная кора мирового мозга находилась в Пекине, и вот все ее внимание медленно сосредоточилось на одной клеточке плоти, размещенной в Англии, в Лондоне. Милена-матрица очнулась, пытаясь дышать. Несуществующие легкие инстинктивно попытались втянуть воздух, которого не было. Не было ни света, ни звука. Ее словно душили, зажав лицо подушкой. Она боролась, судорожно цепляясь, впиваясь в темноту. «Нет рук, – поняла она. – У меня нет рук!»
«Спокойствие».
Ее словно пронзило железным штырем.
«Соблюдать спокойствие».
Это был не голос, а импульс; прямая электрохимическая команда, заполнившая Милену до отказа.
И Милена затихла. Паника унялась.
Затем, стайкой птиц, стали доноситься и другие импульсы, более отдаленные и слабые:
Милена Ма
Ма Милена
Птицы-мысли были импульсами детей, доносившимися отовсюду. Они сновали, залетая в нее и вылетая. Импульсы поступали в виде приветствий и были задорными, радостными оттого, что их используют, прыткими и озорными. Они были игривы бодростью очнувшихся для активной, сознательной жизни, пусть хотя бы на время. Они исполняли волю Консенсуса.
Вот так! Вот как делай!
Делай как я!
Делай так!
Дети были похожи на разноцветные кольца, которые свивались в прихотливые петли вокруг Милены. Они знакомили Милену с тем, как существовать в Консенсусе. «Ты спишь, – рассказывали ей, – и сам потом становишься сном. Тебя касаются – мимолетно, быстро, едва заметно – мыслью и собирают твою реакцию, вроде как вирусом. А потом ее рассылают по остальным. А все реакции вместе слагаются в решение».
Это была передача опыта, как жить в рабстве. Бедные пташки пытались создать себе хоть какую-то отдушину для счастья. Они были полны доброты и искренности. Они по-прежнему были десятилетками, хоть и накачанными вирусом и заточенными в эти горы плоти, в крохотные клетки. Они и останутся десятилетними, пока их когда-нибудь не сотрут.
Милена-матрица пребывала в неопределенности. Она ждала и слушала, скопляя в себе жалость и ужас.
«Бывает, что Корона спит», – рассказывали ей импульсы. И показывали, что происходит в подобных случаях. Когда она спит, огромные массивы – целые сады памяти – могут наобум подхватываться порывами согласованных, настроенных в резонанс электрохимических импульсов. И тогда дети уносятся вместе с ними подобно снам, таким же смутным, ущербным и скованным своей потусторонностью. Но уносятся же! И все сейчас наперебой рассказывали ей разные истории о том, как не им, а кому-то там вроде как удавалось вырваться на волю, обратно в родной, солнечный мир школы и игрушек, свежей травы и игр, с беготней по саду за большим сине-красным мячом. В мир, где они когда-то способны были двигаться и передвигать предметы; в мир, где у них когда-то были руки и ноги.
«У меня и у самой подобные воспоминания, – подумала Милена. – Они заключены во мне». Она вспоминала пухленькое лиловатое личико той, чешской Милены. Там были младенец и ребенок, а потом актриса, режиссер и Народная артистка, жена и восстановитель рака. Может, им всем тоже хочется на волю?
«Жизнь, жизнь!» – казалось, отчаянно щебетали импульсы-птички. Они радовались всей полнотой своего восприятия. Импульсы метались туда-сюда по нервным каналам. Воспоминания перекликались друг с другом, смакуя каждый контакт, а с ним и малую толику пусть скудного, пусть утлого, но все же независимого существования. Их мысли метались к Милене и обратно, словно шаловливая стайка скворцов.
Скворчата пристраивались на ней, как на проводах.
«А можно шоколадку? – просили они. – Ну вспомни для нас вкус шоколада!» Они заклинали ее вспомнить ощущение солнца на коже, свежего ветра на лице.
«Ты же только что поступила! Только что прибыла оттуда!»
«Яблоки! Вспомни для нас яблоки!»
«А купаться? Вспомни, как купаться! Ну?»
Они клевали ее воспоминания безобидными, кроткими, изголодавшимися клювиками. Это напоминало кормление голубей на Трафальгарской площади. Нервами Милена чувствовала эти лапки, нетерпеливо перебирающие ее провода.
Им так нужны были эти воспоминания.
А потом трепетной стайкой импульсы взвивались и разлетались кто куда. Чувствовалось, как они устремляются к кому-то еще и еще, к таким же голодным и жадным до общения. А за ними сквозь дрему вполглаза присматривало нечто, запредельно громоздкое и потому ощутимое лишь смутно, по крайней мере поначалу. Корона Мира вспоминала хранящиеся в ней бесчисленные сущности.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
«А дальше, – думала Милена растерянно, – дальше что?»
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
Все в Милене словно раскачивалось взад-вперед, как лижущие берег волны небольшого озерца.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
И вдруг они обе очутились на улице Ролфы – среди ночи, у парка, где деревья тоже аплодировали своей листвой. На Милене были заношенные перчатки с отрезанными пальцами. А Ролфа, снова в меху, обнимала ее и тихонько баюкала. Почему-то шел снег. Снежинки падали, как звезды. Когда же там шел снег?
Милена оглядела заснеженный парк и поняла, что это Лондон будущего. Это та площадка полумесяцем перед домом Ролфы, спустя годы после того, как их уже не будет на свете.
Лондон, где Милены больше не было и не было Ролфы, чтобы ее обнимать. Ведь для этого у Милены больше не было плоти.
Оно было холодным, это будущее, и Милена скользила по нему призрачной тенью. На снегу виднелись следы ботинок, но кто эти следы оставил, видно не было. По небу плыли огни.
Есть ли кому-то дело, что ее больше нет на свете? А эта вечность, простертая бескрайней пелериной, – перевешивает ли она те мгновения в саду? Будущее было совершенно свободно от ностальгии или понимания, такое же до жестокости, беспощадно новое, как еще не набравшееся разума, полное жизни дитя.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
– Тише! – провыл кто-то рядом.
Милена распахнула окно, прокричать им всем; всем, кто преграждает музыку Ролфе, Милене, себе самим:
– У нас тут с жизнью прощаются!!
Для нее оно так, по сути, и было.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
ноты, исторгаемые из недр души – вселенской души, а потому не принадлежащие никакому хозяину, не подлежащие никакому гнету. Музыку из царства свободы; царства, где все мы должны жить.
mariaiamdrunkцитирует3 года назад
– Сейчас запою, – стуча зубами в ознобе, говорит вдруг с кровати Ролфа. Милена в панике ищет карандаш, чтобы записать, не упустить ни одной ноты. «Зачем записывать, Милена? Ведь никто ничего не забывает. Разве что сторонится собственной памяти, избегая вспоминать. Ты запомнишь эту музыку на всю жизнь, нота в ноту».
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз