11Полок
0Впечатлений
298Цитат

Цитаты из книги «Университет. Руководство для владельца», Генри Розовски

господство определенных взглядов, причем в их основе не лежит мнение большинства.
что профессора питают презрение к политикам – любителям компромисса, болтунам, пустозвонам. Я не думаю, что многие деканы разделяют столь бесхитростные и негибкие взгляды.
что в учебных курсах должен соблюдаться определенный баланс между бессмертной классикой (по-своему проинтерпретированной для каждого поколения) и лучшими современными достижениями
Демократизацию университетов понимают по разному. Сюда входит вопрос о самоуправлении факультета или о прерогативах факультета и преподавателей по отношению к администрации и многое другое. В последнее время, особенно начиная с 1960-х годов, проблема демократии приобрела еще одно, к настоящему моменту общепризнанное значение: при разработке университетской политики следует обеспечивать больше властных полномочий для студентов, проходящих испытательный срок преподавателей и неакадемических работников. Наиболее яркий пример – принятое в 1969 г. преподавателями решение об организации отделения афро-американских исследований. В результате нажима студентов, захвата зданий и угроз факультет принял решение о вхождении в состав комитета по управлению отделением шести студентов, которые составили половину его членов. Трое из этих студентов должны были избираться Ассоциацией африканских и афро-американских студентов – студенческой политической организацией, в которую могли войти только чернокожие. Все студенты – члены комитета получили право голоса при назначении на постоянные штатные должности и заключении временных контрактов. Другими словами, черные студенты получили те же привилегии и имели те же обязанности, что и постоянные штатные сотрудники факультета (см. примеч. 2). В результате наступил кратковременный период хаоса. К счастью для нас, большинство членов факультета вскоре одумалось. В течение нескольких лет студентов лишили возможности решать такого рода недолжные задачи. В других институтах, и здесь и за границей, возвращение к здравомыслию заняло гораздо более длительное время.
В некоторых европейских университетах, где практика «равенства» была рождена событиями 1960-х годов, впоследствии были введены определенные ограничения. Полномочия принимать буквально все решения поначалу равномерно распределялись между студентами, преподавателями и сотрудниками (drittelparität), – и нередко при участии государства. Это оказало катастрофическое влияние на образование. Академические стандарты снизились, понимание миссии университета было утрачено. Много ранее я упоминал датский опыт, и здесь он снова может послужить примером. Датское правительство, желая усовершенствовать управление университетами, установило своего рода паритет в 1972 г. Через несколько лет многие из лучших исследовательских институтов утратили своих профессоров. Это особенно коснулось естественных наук, где был возможен и приветствовался уход на работу в промышленность.
Чрезмерная демократия – я имею в виду паритет, нечеткое разделение властных полномочий и сходные формы административного паралича – не может быть простой случайностью. Она возникает как понятная реакция на самонадеянность и злоупотребления властью со стороны власть имущих – администраторов, профессоров или министерских бюрократов. Другими словами, чрезмерная демократия может быть вызвана недостаточной демократией, – будучи движением от одной крайности к другой. Так бы я истолковал произошедшее в университетах Германии в 1960-е годы. Разумная иерархия не может означать отсутствие отчетности (см. седьмой принцип). Я не ставлю своей целью определить оптимальную меру университетской демократии. Моя мысль гораздо более проста: больше демократии – не значит лучше.
Крепкая вера в ценность политической демократии не противоречит менее демократичной организации других сфер жизни. Семьи обычно не строятся на демократических принципах; это же верно по отношению к армиям, больницам и большинству видов деятельности. Здесь имеют место формальные или неформальные иерархии: некоторые голоса более весомы, чем другие, и мы знаем по опыту, что функционирование этих институтов не обязательно улучшается в результате более равного распределения власти.
Большинство социальных институтов имеет и демократическую и иерархическую стороны. Это относится и к американским университетам. Обобщая, я сказал бы, что отношения междуглавными составляющими университета – преподавателями, студентами, персоналом – являются иерархическими; в рамкахже этих составных частей университета отношения более демократичны. И даже это утверждение не вполне меня удовлетворяет, поскольку в самих этих группах существуют многочисленные различия. Некоторые преподаватели факультета занимают постоянные штатные должности, другие – нет. Должности, не имеющие отношения к учебному и исследовательскому процессу, включают ставки старшего вице-президента, заработки которого исчисляются шестизначными цифрами, и садовника, постригающего газоны. Их голоса неравноценны. Даже студенты не составляют вполне однородную категорию. В конце концов, этот ярлык прикладывается и к семнадцатилетним новичкам, и к главам семей, учащимся в профессиональных школах.
почти все высшее образование – государственное и частное – получает деньги и субсидии от налогоплательщиков. (Чуть более 20 % бюджета Гарварда обеспечивается средствами правительства.) Получение денег от государства означает, что представители народа, включая прессу, вправе интересоваться тем, каким образом получители осуществляют властные полномочия.
Одним из самых озадачивающих моментов для новых академических администраторов – которые почти все не имеют соответствующего опыта – становятся суммы денег, с которыми им приходится иметь дело. Годовой бюджет факультета гуманитарных и естественных наук в настоящее время превышает 300 млн; бюджет Гарвардского университета составляет более чем 700 млн. Такие размеры денежных сумм с трудом укладываются в голове обычного профессора, который исходит из собственного заработка, возможно, покупки дома и рассматривает исследовательский грант в 100 тыс. долл. как очень большие деньги. Умение считать мультимиллионы приходит с опытом; в начале административной работы они внушают сущий ужас. Я имею в виду, что требуется время, дабы привыкнуть к счетам за электроэнергию в 8 млн, за телефон в 1 млн и к оплате индивидуальных лабораторий, которые запросто могут съесть 4 млн долл.
Мне не повезло, потому что я стал деканом в 1973 г., как раз когда финансовая ситуация факультета начала ухудшаться. У нас были большие годовые дефициты, и я обещал своим «боссам» – ректору и Корпорации – устранить их в течение трех лет. В те первые дни я сидел в своей конторе допоздна, ломая голову над тем, как сократить дефицит посредством экономии «мелких сумм» – скажем, требующихся для оформления аудиторий. Лишь через какое-то время я понял, что последствия финансового дефицита становятся очевидными через полтора года и что малая «домашняя» экономия не ликвидирует дефицит в 3 млн. Я сделал два вывода. Новые администраторы ошибаются из-за консерватизма: им трудно сделать скачок от собственных мелких обстоятельств к глобальной картине. В то же время, из-за необходимости оперировать семи-, восьми– и даже девятизначными цифрами, становится трудно сосредоточиваться на проблемах оплаты детского летнего лагеря. В такой ситуации полезно быть слегка шизофреником.
До последней возможности – в отсутствие неопровержимого научного доказательства, а иногда и при его наличии – люди верят во что хотят, и эмпирические факты не приводят к быстрому отказу от излюбленных мыслей. С точки зрения администратора, выводы отсюда неутешительны. Я говорю об этом феномене как об одной из неизбежных трудностей нашего существования.
«Не отделяйтесь от сообщества… не судите ближнего, пока сами не оказались в его положении» (Хиллел, Речения Отцов).
Это отличный совет, потому что соблазн отделиться велик и его последствия разрушительны. Администратору очень легко забыть, как выглядит мир с точки зрения профессоров – особенно младших профессоров – и студентов. Главный администратор становится символом университета, и опасно путать привилегии представительства с личными правами. Совершенно неожиданно вы начинаете жить на широкую ногу, может быть, в казенном особняке, не тратя собственных денег. Помните, что деньги на это дает университет: они берутся прямо из карманов студентов, профессоров и выпускников. Конечно, все они пользуются пожертвованиями; однако они – гости, внесшие свою долю, так что вы не являетесь щедрым хозяином. Когда вас приглашают в другие школы – особенно заграничные (см. примеч. 9), – вас могут встречать на лимузине, приглашать на банкеты и преподносить подарки. Вам могут предложить выступить перед большой аудиторией в актовый день и присудить почетную степень. Не рассматривайте эти почести как персональное признание: последнего заслуживают мыслители, творцы и великие исследователи. Наше признание – всецело символическое.
Очень полезно быть евреем, т. е. уметь воспринимать как повседневную рутину просьбы о деньгах и пожертвованиях. Равно полезно понимать суть и демонстрировать на практике chutzpah
Одно из моих писем, отправленное во время ежегодной кампании пожертвований, было возвращено из Мидлэнда (Техас) аспирантом выпуска 1948 г. со следующим замечанием: «Гарвард – это мертвое заведение в обреченной стране, и все это слишком захвалено. Попытайтесь извлечь из этого все, что можете». К счастью для нас и для страны, его взгляды нетипичны. Лично мне гораздо больше нравится столь же преувеличенный вопрос, заданный великим благотворителем XIX в. Генри Ли Хиггинсом (1834–1919): «Разве все, что по-настоящему важно в мире, не зависит от необходимости увеличить влияние Гарварда, пока еще не стало поздно?» (См. примеч. 7.).
Добывание денег всегда будет лейтмотивом академической жизни. Богатый или бедный, государственный или частный, колледж или университет – денег всегда мало. Ежегодные пожертвования, кампании по сбору средств, отношения с выпускниками, работа с жертвователями – все это виды деятельности, скрывающиеся за эвфемизмом «развитие». Все они связаны с поиском денег, становящимся второй природой администраторов. Почти все мы сумели бы сформулировать элегантную просьбу о деньгах едва ли не для каждой сферы деятельности, существующей в наших школах, через две минуты после того, как нас неожиданно разбудили в три часа утра. Размер аудитории при этом не имел бы значения; и невидимая тарелка с цыпленком на коленях может усилить павловский рефлекс.
Увеличение денежных фондов всегда будет основной обязанностью главных университетских руководителей, что бы ни говорилось в тот момент, когда наивные кандидаты получают приглашения занять ректорскую и прочие должности. Говоря на торговом жаргоне, администратор должен научиться «приближаться»: быть человеком, который способен перейти от вежливых, часто неловких предисловий к выпрашиванию денежных даров, выражающихся в семизначных цифрах. Опыт приходит с практикой.
В таком расслабленном состоянии, неофициально разговаривая с человеком, который хорошо написал обо мне, я сделал большую ошибку. Я упомянул о большой конкуренции между учеными и потом – будучи не в состоянии противостоять умной, захватывающей характеристике – описал некоторых биологов как «наихудшего рода научных Сэмми Гликсов» (см. примеч. 6). В воскресенье это замечание появилось в печати, будучи приписано «влиятельному гарвардскому администратору».
Я чувствовал себя подавленным и почти не спал в ту ночь. Моя собственная глупость была очевидна: я нарушил правило хорошего управления.
Утром в понедельник заведующий отделением биохимии – мудрый и знаменитый ученый, которым я восхищался, которого уважал и любил – вручил мне письмо. Последняя фраза в нем была такая: «Я считаю клеветническое утверждение администратора моего университета жестоким оскорблением для отделения биохимии и для меня». Соблазн увернуться, разыграть неведение был велик. Возможно, я и попытался бы вступить на этот глупый путь. В конце концов в силу обстоятельств было выбрано наилучшее решение. Мой шеф, ректор, которому я рассказал о случившемся, прочитал мне суровую протестантскую отповедь, призывая во всем признаться. Кроме того, я вспомнил, что высказал ту же мысль в разговоре с одним из своих помощников. Да и упоминание о Сэмми Гликсе имело несомненный этнический подтекст и в этом смысле относилось ко мне самому больше, чем к кому-либо другому.
Я попросил о встрече с членами отделения биохимии. После признания ошибки и извинений мы искренне и горячо обменялись мнениями. Они выслушали меня, а я лучше понял их ситуацию. Мы расстались друзьями, и много лет спустя – после моего ухода с поста декана – они устроили обед в мою честь. Ни одно другое отделение этого не сделало.
Журналисты выступают в роли охотников, а вы – в роли добычи, и иногда имеет смысл избежать ловушки. Свобода печати предполагает право печатать то, об истинности чего человек знает, а не право знать все на свете. Разборчивость – вот то качество, которым должны обладать или которое должны спешно приобрести все деканы, ректоры и проректоры
Мы всегда можем отомстить – для этого достаточно написать отвратительную рецензию. Многие наши коллеги, по-видимому, находят особое удовлетворение в публичном комментировании мировых событий в ежедневной прессе. Это особенно приятная и безопасная деятельность: через неделю никто уже не помнит, что было сказано (в сегодняшнюю газету завтра завернут рыбу), мировые дела не зависят от суждений экспертов, а родственники радуются свидетельству вашего авторитета. Предельной формой потакания своим слабостям являются многочисленные посты или политические анонсы, публикуемые чаще всего в «Нью-Йорк Таймс». Обычно их подписывает профессор, стремящийся, вероятно, оказать влияние на важный момент государственной политики и увидеть свое имя в прессе, – обычно оно набирается микроскопическими буквами. В сущности, эти заметки не имеют практически никакого влияния, если исключить влияние на платежную ведомость данной газеты.
Университетское сообщество представляет собой невероятную смесь поколений. Почти половина членов нашего факультета – я имею в виду примерно 6500 студентов – люди 18–22 лет, и каждые четыре года их состав полностью обновляется. У студентов как группы очень короткая память, и одни и те же проблемы повторяются из года в год, как только обретут популярность новые студенческие лидеры. Новые лидеры с завидной регулярностью обвиняют администраторов в том, что те неотзывчивы к их требованиям, даже если в течение последних 10 лет на их вопросы ежегодно дается однозначно отрицательный ответ. У преподавателей более долгая и весьма крепкая память; при случае они могут даже свести счеты. В работе какого-либо комитета может возникнуть ситуация, когда вам понадобится помощь коллеги, например, при голосовании по спорному вопросу. Если вы заметите в нем нежелание помочь, вспомните, что восемь лет назад вы – совершенно обоснованно – отклонили его требование о более удобной парковке или просьбу о дополнительном оплачиваемом отпуске (см. примеч. 5). По мнению вашего коллеги, вы были неотзывчивы. Администраторы не могут позволить себе забыть что-либо,а менее всего – свои «да» и «нет».
Те из нас, кому больше 40, должны знать, что отрицательный ответ – тоже ответ; ни один администратор не может позволить себе забыть это.
В последние несколько лет Соединенные Штаты захлестнули споры об образовании. Доклады различных комиссий встречали одобрение в прессе и среди специалистов. Нам настоятельно советовали «работать лучше», совершенствовать качество подготовки студентов, улучшать положение преподавателей. Однако подготовленные комиссиями документы содержали очень мало конкретных рекомендаций и крайне неудовлетворительный анализ структурных проблем государственного образования. Каким образом реформировать систему образования, объединяющую 20 тыс. независимых и территориальных школьных районов? В конце концов, это самый важный практический вопрос. Несмотря на отсутствие ответов, почти все рукоплескали.
Совершенно обратное наблюдалось несколько лет назад, когда Гарвардский университет изменил учебный план для студентов. Наши споры и выводы привлекли к себе пристальное внимание прессы и общественности. Это объяснялось главным образом тем, что общенациональное обсуждение тогда только началось, мы же всегда находимся на виду. Мы были точны и разработали множество конкретных мер по улучшению обучения. Наши разработки вызвали шквал критики (и редкие похвалы): почти у всех нашлось что возразить. Такова цена точности и конкретности в наш век раздражений и обид. Я не хочу сказать, что туманность и расплывчатость всегда желательны, но при случае они могут сослужить полезную службу.
мы живем в мире особых интересов. Интересы студентов – политические, сексуальные, социальные и иногда учебные. Каждый интерес обеспечивается группой давления с тщательно проработанной повесткой дня. Факультет гуманитарных и естественных наук подразделяется примерно на 50 отделений; каждое отделение имеет собственную программу, которая является едва ли не исключительным предметом его забот. Отказ в просьбе – обычно об ассигновании – и апелляция к соображениям общего благополучия вряд ли произведут благоприятное впечатление. Существуют еще выпускники, правительство, пресса, город (тем более что это слово рифмуется с профессорской мантией) (см. примеч. 3), и все они имеют свои интересы. Выпускники хотят, чтобы в университете были отличные спортивные команды, чтобы университет процветал, чтобы преподаватели сочувствовали их политике, чтобы здесь учились их дети. Правительство хочет покупать результаты исследований за неполную цену. Оно хочет также перекрыть свободный поток научной информации во имя чересчур туманно сформулированных интересов национальной безопасности. Город хочет, чтобы университет платил налоги, строил дома для бедных и свернул строительство новых общежитий. Представители прессы, стремясь читать лекции об общественной нравственности, хотят вообще заменить собой университетских преподавателей (см. примеч. 4). Декан (ректор, проректор) изображается в виде тюленя; гигантский шар с ярлыком ОСОБЫЕ ИНТЕРЕСЫ опасно балансирует на его носу.
Демократические политики – а мы принадлежим к их числу – понимают, что туманность обеспечивает максимальное одобрение. Точность неизбежно вызывает – у кого-либо – негативную реакцию. Последние президентские кампании обогатили нас сильнейшими лозунгами: «сбросьте правительство со своих горбов», «выше нос», «знайте себе цену» и, самый замечательный, – «читайте по моим губам». Поскольку мы не разъясняем, что они означают (ясно, что они ничего не означают), эти фразы вызывают в нас безобидные и добрые чувства.
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз