Книги
Елизавета Глинка,Сергей Алещенок

Я всегда на стороне слабого». Дневники, беседы

Рамзан Хизриевцитирует10 месяцев назад
Вскоре Раиса не могла уже подняться от слабости. Но упрямо отказывалась от помощи по уходу за собой, делая все свои нехитрые дела медленно, с передышками, но самостоятельно.
А Николай однажды пришел один, без Гришки. С большим букетом цветов.
В палате он пробыл недолго и, выйдя из нее, выглядел очень подавленным. Спросила, что случилось.
— Да вот, цветы принес. А она не говорит со мной.
Зашла к Раисе, села на кровать.
— Раиса, он вас любит. Смотрите, какие красивые цветы. Давайте их поставим в вазу.
Она приподняла голову от подушки, посмотрела мне прямо в глаза и, помолчав, ответила:
— А почему он меня не любил раньше? Поздно теперь, Елизавета Петровна…
Рамзан Хизриевцитирует10 месяцев назад
Другой поразительной чертой Лизы было то, что естественный для человека инстинкт испытывать страх, брезгливость, желание отстраниться при виде чужого несчастья, болезни, смерти был заменен в ней на прямо противоположный: чем более глубоки и страшны раны, тем сильнее и непреодолимее желание их излечить. На этом пути для нее не существовало препятствий, она двигалась к цели упорно, словно маленький танк, иногда буквально шла сквозь огонь. Чтобы добиться своего — организовать хоспис, накормить бездомных, вывезти из зоны обстрела детей, — она проявляла неимоверную настойчивость, твердость духа и чудеса изобретательности. Она применяла — в широком смысле — правило американской «уличной медицины»: если больной не может прийти к врачу, врач сам идет к больному.
Если взять это правило за жизненную основу, мир становится очень простым. Например, вы врач и вас просят осмотреть бездомного, у которого рак, вы идете к Павелецкому вокзалу и обнаруживаете там сотни других бездомных. Вы организовываете фонд, приобретаете б/у машину скорой помощи и начинаете ездить на вокзал с полевой кухней и запасом медикаментов. Когда кто-то из ваших подопечных умирает, вы делаете все возможное, чтобы тело не бросили в общую яму в полиэтиленовом мешке: договариваетесь со священником и службой «Ритуал», оплачиваете расходы из своего кармана, стоите у могилы, в которую опускают гроб. Или, например, вы узнаете, что человек умирает от смертельной болезни в своей квартире, куда его выписали, потому что сделать уже ничего нельзя. А он в сознании, все чувствует, понимает и испытывает боль, которую трудно себе представить. Вы узнаете адрес, берете сумку с лекарствами и едете к умирающему. Вы кормите его, моете, если нужно, но самое главное, вы сидите с ним в обнимку, если он может сидеть, или ложитесь рядом и прижимаетесь. Так делала Лиза. Эти «объятия» были одним из самых удивительных уроков, который она, всегда избегавшая поучений, мне преподала.
Olga Bashevaцитируетв прошлом месяце
естественное желание помочь вытравлено из сознания людей
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Никогда она ни в чем не отказывала, никогда, принципиально, что, конечно, накладывало всю ответственность на меня — не просить того, что ее могло огорчить. Мы были вместе очень счастливы.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
эти «мразь» и «сука» в мой адрес Бог даст мне возможность спасти еще хотя бы одну жизнь, я согласна. Я приду к тебе в гости, поплачу и перетерплю
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
У меня остался только один вопрос. Зачем ты все это делаешь? Ты можешь жить в Америке, радоваться общению с семьей, наслаждаться благополучием и спокойной жизнью, которые давно заслужила. Я понимаю, что есть внутренняя потребность помогать, что можно и нужно спасать детей и т. д. Но помогать и спасать, когда тебя за это еще и ругают последними словами, — это какой-то мазохизм. Если не ради будущих дивидендов, серьезной политической карьеры — зачем терпеть все это?
Наверное, потоки оскорблений и лжи, с которыми я сталкиваюсь, спасая детей, — это цена, которую необходимо заплатить за их жизни. Даром такие вещи не даются… Каждая спасенная, выхваченная из ада войны жизнь — это перелом хода вещей, предотвращение уже почти свершившегося зла. Существует мера, цена, которую я должна заплатить: мне нужно не только поехать и вынуть детей «оттуда», из-под снарядов и пуль, но и «здесь» пройти через пробивание камнями, публичное унижение. И знаешь, если за все эти
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Есть момент, о котором я никогда не говорила и который меня абсолютно поразил. Война разделяла семьи. В семье не всегда один ребенок. У меня были семьи, где еще трое или пятеро детей, которые оставались у бабушки, пока мать ехала с ребенком в Москву в моем вагоне на лечение. Меня потрясло то, как они прощались. Когда дети, которых я увожу с одним из родителей, садились в автобус, они не плакали. У меня дети плакали, и даже орали, только в моменты, когда видели оружие. Прощаясь с родными, дети прикладывали ладошки к стеклам. А их отцы, бабушки, которые провожали, прижимали свои большие ладони к маленьким детским — только через стекло, с другой стороны. Они стояли, окружив грязный автобус, с прижатыми к стеклам руками, словно держали, не отпускали его. Эти люди знали, что, возможно, последний раз видят своих детей. И плакали — а я должна была не плакать одна. Автобус потом так и ехал — весь в следах ладоней на запыленных стеклах, словно в каких-то метках. Скажу честно, я многое видела в жизни и на этой войне, в том числе раненых детей, но страшнее этих «ладошек» не было ничего.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
А какая ваша самая большая ошибка?
То, что у меня только трое детей. Я всегда хотела пятерых.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Сладости. Конфеты, печенье, «такие, как в молодости».
Посуду, лампочки, стационарные телефоны, ночные рубашки.
Кажется, это все, о чем они просят особенно часто.
И последнее, сколько их у меня? Сто семьдесят четыре человека.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Что просят малоимущие
July 11th, 2013 at 5:43 PM
«Доктор Лиза, не помогай бездомным, помогай старикам». Иногда в резкой форме. От цитирования воздержусь.
Так вот. Что просят наши пенсионеры и инвалиды. Те, у которых нет детей или дети не помогают.
Мясные продукты. Поскольку по цене они им недоступны, как, впрочем, и все остальное, что я перечислю ниже.
Чай и кофе.
Бытовую технику, новую или подержанную. Если для большинства из нас сломанный холодильник или светильник не конец света, то для них это так и есть.
Они стесняются говорить об этом, но нижнее и постельное белье.
Прокладки женские. Опять спрашивают часто — зачем им прокладки? Отвечаю — писаются. И мужчины и женщины. Женщины чаще.
Оплату счетов за квартиры. Они откладывают со своей пенсии, очень стараются, но есть те, у кого долги превышают пятьдесят тысяч и более. Почему? Тратят на дорогостоящие лекарства, которые не входят в бесплатный перечень, но выписываются докторами. В половине случаев они действительно показаны, в половине — БАДы. Лекарства по рецепту мы стараемся купить всегда. БАД — отказываю.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Поправка о самых слабых
Dec. 18th, 2012 at 9:15 PM
«Легче всего обидеть слабого». Так говорил мне один священник.
Пнуть собаку или человека, оскорбить того, кто не может ответить, осудить, проклясть, пожелать зла и обвинить в смертных грехах. Это происходит на каждом шагу, стало обыденностью, с которой смирились многие. Иногда те, кого пинают, могут ответить. Иногда такими же действиями, а иногда прощением.
Завтра Госдума будет рассматривать поправку, запрещающую американским семьям усыновлять русских детей-сирот.
Уже много написано о том, что в США большинство усыновленных — дети-инвалиды, удел которых в России пока — дом инвалидов, если доживут до него, не погибнув в детских домах и домах ребенка. Я не знаю людей, которые внесли это предложение. Но я знаю детей, которые могли бы выжить, будучи усыновленными иностранцами.
И ведь не американских сенаторов, принявших закон Магнитского, наказали, не взрослых людей, а русских сирот. Которые ответить не смогут, да и вряд ли узнают о том, что кто-то 19 декабря — по злой иронии в день святого Николая Чудотворца — лишил их шанса обрести полноценную семью.
Мне во многом чужда американская политика. Но отношение к инвалидам там — не такое, как в России.
Завтра снова обидят сразу тысячу слабых. Потому что это сделать легче всего.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Сегодня встречалась с одним интересным человеком. Состоявшимся в жизни, благополучным и умным.
Говорили о благотворительности. Я спросила, что он будет делать, если я перед ним посажу двоих больных, одинаково нуждающихся в помощи. Он сказал, что выбирать не будет и поможет обоим сразу.
А я выбираю каждый день. И даже не из двоих. И то, что я делаю, — это не благотворительность. А милостыня. Из того, что имею.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
P.S. Это были самые тяжелые переговоры в моей жизни. Очень хочу сказать, что считаю голодовку неприемлемой формой протеста. Ничто не стоит человеческой жизни. Нет идеи, ради которой добровольно можно подрывать свое здоровье. Я убеждена в этом.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Мои мечты и желания на фоне их проблем — ничто. Но поделиться, кроме вас, мне не с кем.
Я очень хочу, чтобы мечты тех, о ком я пишу, сбылись.
Мечтаю о трех реанимационных чемоданах, чтобы послать их в три горных села Армении.
О здании, в котором я могу кормить больных, чтобы не мешать никому из окружающих, потому что у меня не хватает ни сил, ни места для всех, кто приходит.
О том, чтобы меня не жалели, не хвалили и не проклинали, потому что мне это мешает.
И о том, чтобы все друг друга любили. Не буду объяснять почему.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
А знаете, кризис или то, что там происходит в загадочной для меня экономике, стал отражаться на работе фонда. Больше больных. Больше людей просят о помощи. Мы стали выбирать среди тех, кто беден и нуждается. Из самых бедных выбираем тех, кто нуждается больше всего. А это трудный выбор.
Две семьи. Двое больных. И мой выбор. Кому помочь. Кому отказать. Не дай Бог никому такого.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
За каждым звонком — трагедия. Трагедия вдвойне — оттого, что человек погибает, и оттого, что помочь ему в выходные до 11 января практически невозможно.
У некоторых есть связи и, что важно, есть силы бороться за то, чтобы больной не кричал от боли. Но и этого недостаточно.
У некоторых этих сил уже нет. Равно как и связей. Таких — большинство. И они воют, обняв своих матерей, мужей и жен, обняв их и раскачиваясь от безысходности, убаюкивая наших несчастных, как маленьких.
То, что происходит в праздники, — легализованная пытка больных. Молчать об этом нельзя. Говорить об этом не дают. Все приказы у нас идеально сформулированы в теории.
Право умереть без боли. Нет у нас такого права. Есть вымотанные врачи «скорой», которые рады помочь, да нечем. Есть живые страдающие люди. И отдыхающие чиновники.
Которые, однако, внимательно смотрят телевизор. И которым не нравится то, что там иногда показывают.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Новогодние каникулы — ад для тех, кто не успел получить обезболивающие препараты.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
В трудное время — с больными в семье, с друзьями, попавшими в беду, и вообще с теми, кому нужна помощь, — предлагайте помочь. Даже один человек может сделать много. И совсем маленькая помощь может спасти чью-то жизнь.
Формулировка «я приеду и помогу, но ты сама (сам) попроси об этом» — неприемлема. Она унижает просящего. Так теряется доверие — самая важная часть отношений. Любых. Дома и на работе.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
Сегодня была у матери погибшей больной. В Химках — в Пенсионном фонде — на похороны дочери выделили одну тысячу рублей. В обмен на кучу справок и документов.
Матери — восемьдесят лет. Еле ходит из-за больных ног. Посетив все учреждения, она добралась до места, где эту тысячу ей должны были выдать.
Дверь открыл охранник. Спросил, чего надо. Она объяснила. Охранник закрыл дверь и удалился на некоторое время. Вернувшись, сообщил, что денег нет.
— Почему нет?
— А кончились. Раньше надо было приходить.
Anna Skhashokцитирует6 месяцев назад
У меня много терпения. Генетически — от моей мамы.
И своя позиция в одном. Я не выношу вербально выраженную ненависть. Пусть и другими словами, фразами. Все равно они мне отвратительны. Отвратительны по сути, потому что словами можно сеять вражду и зло вокруг. И за всю свою жизнь я не разубедилась в этом.
Это не относится к больным, которые доведены до отчаяния. Это абсолютно другая категория, которую нужно бесконечно жалеть и смирять себя, свое отношение к их словам.
Я о здоровых. Может быть, усталых, раздраженных, измученных проблемами — но все-таки живых и устроенных в этой жизни.
Что я делаю, когда такое случается со мной? Ухожу тихо и навсегда. И никогда не обижаюсь. Никогда.
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз