Мария Рита Кель

Время и собака. Депрессии современности

    Tinaцитирует5 месяцев назад
    Депрессивный субъект хорошо владеет искусством игры с означающим: отсюда известное чувство юмора страдающих депрессией людей, породившее легенду, согласно которой каждый клоун печален. Он грустен, потому что он исключен из производства мнений, образующих социальную реальность конкретной культуры (или, по крайней мере, утратил центральное положение в этом производстве). И грусть, и юмор наделены этой способностью выявлять бессмысленность воображаемых конструкций; тогда как в случае самых адаптированных к социальным условиям невротиков кажется, будто социальные убеждения полностью гарантируют их субъективный выбор.
    Tinaцитирует6 месяцев назад
    Чем больше забывает о себе слушающий, тем глубже запечатлевается в нем услышанное.
    Kakliboцитирует6 месяцев назад
    Воображаемые версии этой нехватки многочисленны: нехватка химических веществ в мозгу, нехватка духа, силы воли, энергии, любви к жизни, заботы, защиты, в конце концов, — смелости. Да, пожалуй, депрессивным субъектам не хватает именно смелости. Однако для чего? — для того, чтобы желать. Депрессивная пустота предполагает нехватку желания
    Tinaцитирует6 месяцев назад
    Марсилиу Фисину, комментируя XXX раздел «Проблем», пишет, что, по мнению Аристотеля, «все люди, добившиеся превосходства в определенной области, являются меланхоликами […] и гения можно найти лишь среди людей, охваченных какой-либо страстью».[
    Tinaцитирует6 месяцев назад
    Невозможно точно установить, говорят ли эти статистические данные об эпидемическом росте депрессий (равно как и биполярных расстройств и детской гиперактивности), об улучшении методов диагностирования вследствие развития фармацевтической индустрии или, согласно худшим предположениям, о совместном действии всех этих факторов.
    Илона Ахметгаряевацитирует11 часов назад
    Сверх-Я требует, чтобы субъект наслаждался, в то же самое время запрещая ему наслаждение
    Илона Ахметгаряевацитирует11 часов назад
    По мысли Эренберга, подобно тому, как расщепленность субъекта, становящаяся следствием его конфликта с самим собой, необходима для формирования «целостной личности», так и социальный конфликт (интересов, классов и т.д.) является условием активизации общественной жизни. «Депрессия — один из признаков проблем с производством связи на основе конфликта. Конфликт перестает быть великим движителем единства общества и личности».[
    Юлия Красавинацитирует12 часов назад
    Истерическая попытка суицида часто становится последним зрелищным актом любовной драмы, где истеричка предлагает себя Другому в качестве всей. Всей, сведенной к отверженному объекту, а потому обреченной на смерть. Вся целиком посвящает себя любви, чтобы продемонстрировать Другому, что без него жизнь не имеет никакой ценности. Пытаясь покончить с собой, истеричка не ищет самоуничтожения; она хочет быть спасенной Другим как объект его несомненной любви, более ценный, чем сама жизнь. Несмотря на то, что утрата любви задевает самую основу самооценки истерика, инсценировку самоубийства при истерии следует интерпретировать как отчаянную попытку вернуть себе место в желании Другого, а не как следствие желания умереть.
    Юлия Красавинацитирует12 часов назад
    «Скука — это волшебная птица, которая высиживает яйцо опыта»,[21] пишет он, опережая идею Бергсона о том, что постоянная необходимость действовать в настоящем тормозит доступ психики к прошлому: «когда мы делаемся безучастны к деятельности, чтобы как бы перенестись в жизнь грез, […] оно обретает мощь для перехода за порог сознания».
    Юлия Красавинацитирует12 часов назад
    Хорошо заметны социальные последствия цифровой фотографии, отправившей «полароиды» на пыльные полки. Компании, собравшиеся затем, чтобы разделить незабываемые мгновения, отчаянно пытаются зафиксировать неопровержимые доказательства своего счастья. Если фото не соответствует ожидаемому образу, его можно легко удалить и заменить новым, чтобы получить идеальный образ вечеринки или выходных. В итоге время все досуга оказывается занято работой по увековечиванию своего ускользающего существования на идеальной фотографии.
    Кира Константиновацитируетвчера
    Неверно, что человеческая душа с древнейших времен не проделала никакого развития и в противоположность прогрессу науки и техники еще и сегодня остается такой же, как в начале истории. Один из примеров такого психического прогресса мы можем здесь привести. Наше развитие идет в том направлении, что внешнее принуждение постепенно становится внутренним, поскольку особая душевная инстанция, Сверх-Я человека, включает его в свои заповеди.[27]
    Кира Константиновацитируетвчера
    Анализировать существенное увеличение количества депрессий как симптом социального недовольства XXI века означает утверждать, что страдание депрессивных субъектов — это тревожный сигнал, указывающий на то, что в трюм огромного корабля маниакального общества, в котором мы все живем, хлынула вода. То, что зачастую простые проявления грусти понимаются (и лечатся) как депрессии, лишь подтверждает эту идею. Грусть, упадок духа, простые манифестации боли существования становятся нетерпимыми для общества, которое стремится к эйфории как совокупности всех частных благ, предлагаемых на рынке.
    Право на здоровье и веселье накладывает на нас обязательство быть счастливыми, пишет Даниэль Сильвестр. Грусть рассматривается как деформация, моральный дефект, «устранение которого с помощью химии доверено медику или пси-специалисту». Патологизация грусти приводит к потере важного знания о боли существования.
    Кира Константиновацитируетвчера
    Право на здоровье и веселье накладывает на нас обязательство быть счастливыми, пишет Даниэль Сильвестр. Грусть рассматривается как деформация, моральный дефект, «устранение которого с помощью химии доверено медику или пси-специалисту». Патологизация грусти приводит к потере важного знания о боли существования.
    Кира Константиновацитируетвчера
    нализировать существенное увеличение количества депрессий как симптом социального недовольства XXI века означает утверждать, что страдание депрессивных субъектов — это тревожный сигнал, указывающий на то, что в трюм огромного корабля маниакального общества, в котором мы все живем, хлынула вода. То, что зачастую простые проявления грусти понимаются (и лечатся) как депрессии, лишь подтверждает эту идею. Грусть, упадок духа, простые манифестации боли существования становятся нетерпимыми для общества, которое стремится к эйфории как совокупности всех частных благ, предлагаемых на рынке
    Кира Константиновацитируетвчера
    Рассуждая об условиях проработки травмы, нанесенной немецкому обществу Холокостом, Жанн-Мари Ганьебен возвращается к беньяминовскому понятию вспоминания. Вместо того, чтобы противопоставить вытеснению памяти о травме обсессивный компромисс с чувством вины, непрестанно напоминающий о прожитых страданиях, предлагается противопоставить ему «активную память, трансформирующую настоящее».[32] Другими словами, Беньямин, будучи не психоаналитиком, а философом, полагает, что возможно некое «лечение» социальных симптомов. Оно может производиться путем коллективных вторжений в публичное пространство и реорганизации символического поля таким образом, чтобы оно включало в себя и переозначивало следы, оставленные травматическим событием.
    Кира Константиновацитируетвчера
    Если, Реальное, в соответствии со своим определением, не может быть символизировано, а травма, относящаяся к его порядку, производит симптоматические повторяющиеся действия, то попытки забыть коллективные травматические события тоже оказываются социальными симптомами. Когда общество не может проработать последствия травмы и пытается заглушить память о травматическом событии, коллективный симулякр вытеснения приводит к страшным повторениям.
    Кира Константиновацитируетвчера
    Отталкиваясь от дискурсивных практик, которые характеризуют общество, мы можем считать, что «бессознательным» в социальной жизни становятся несимволизированные фрагменты Реального на грани образований языка, которые организуют коллективное поле опыта.
    Кира Константиновацитируетвчера
    Депрессия — это выражение недовольства, которое открывает кингстоны и угрожает пустить ко дну корабль главных ценностей нашего века: скорости, эйфории prêt-à-porter,[15] здоровья, эксгибиционизма и уже набившего оскомину культа потребления. Депрессия — это социальный симптом: медленно и незаметно она распускает на нитки ткань смыслов и убеждений, которые управляют общественной жизнью XXI века. Именно поэтому депрессивные субъекты не только остро ощущают расхождение со своим временем, но и становятся все более одинокими и изолированными, поскольку общество порицает их печаль.
    Кира Константиновацитируетвчера
    Психическое — так можно было бы назвать пустоту», — пишет в другом тексте Пьер Федида.[8] «Пустота могла бы быть депрессивным прототипом psyche — полностью полноправного психического органа, не имеющего репрезентации».[9
    Кира Константиновацитируетвчера
    С другой стороны, различие между инфляцией означающих, которые в воображаемом невротиков поддерживают фантазию о требованиях Другого как любимого существа, и неизбежным при анализе депрессивных субъектов смыслотворчеством состоит в том, что вторые уже заранее знают, что жизнь лишена смысла
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз