Сергей Самсонов

Соколиный рубеж

Сообщить о появлении
Загрузите файл EPUB или FB2 на Букмейт — и начинайте читать книгу бесплатно. Как загрузить книгу?
    Alina Shvetsцитирует2 года назад
    Никогда не смогу я понять, что испытывает фельджандарм, подымающий передо мною шлагбаум, и как понимает жизнь лавочник, зазывая прохожих купить у него пару шейных платков и решаясь на службу в СС. Их мотивы и выбор не имеют значения в том смысле, что я совершенно над ними не властен.
    Alina Shvetsцитирует2 года назад
    Я не чувствую жалости к старым, пожившим, волокущим на спинах ежедневные мысли об ужине и лотошной торговле овощами и фруктами, толстобрюхим, берущим у сильных в кредит свою жизнь, притворяющимся глухонемыми и спящими, когда мы забираем и ведем на убой их соседей… Все они, скажем так, заслужили того, чтоб исчезнуть безлико и скотски, но девочка – у нее же все новое: ослепительно-чистая, крепкая кожа, даже взглядом боишься коснуться ее, из нее может вырасти что-то иное, тут всегда есть надежда, пока… детство – право на рай, ты забыл?
    Alina Shvetsцитирует2 года назад
    Забронзовелые ребята в серых кителях с закатанными рукавами фотографировались на фоне Парфенона.
    b0444503644цитирует2 года назад
    А что делает Бог, говорящий нам всем «не убий»? Он видит, что создал всех нас людоедами, и за свою ошибку истребляет род людской с лица земли, насылая на нас свои ангельские эскадрильи. Если Он не прощает, то почему же мы должны прощать, и если Он не любит нас, свое подобие, то почему же мы должны друг друга возлюбить? Мы – Его дети, мы берем пример с отца.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Я плыву над зеленой, расшитой цветением, кипенной, голубой, чернохвойной землей, невозбранно и необсуждаемо движимый только собственным сердцем, обтекаемым телом машины, сквозь себя пропуская скоростной поток встречного воздуха, что охлаждает чугунный мотор, но меня самого не меняет, как бы ни был студен, как бы я не растил его резкость и как бы высоко ни забрался. Тускло-сизый пропеллер сечет ренессансную фресочную синеву. Вижу голый клинок безучастной и непроницаемой Эльбы, лоскуты и квадраты лоснящихся туком и курящихся паром каштаново-черных полей, черепичные крыши и шпили когтистых соборов, которые отбрасывают тень длинней себя, как секундная стрелка длинней часовой, что застыла, указуя на Бога: за вами следят. Только нашему брату, расшалившемуся много выше пламенеющей готики, низовые приличия были смешны – «не убий» и все то, что поменьше.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Так самое время, хозяин. Вы, может, тоже кой-чего не понимаете? Я вот вашею милостью жив и калекой не стал, а что дальше? Когда русские нас разнесут подчистую? Чем мне жить? Да и кто мне даст жить? Если мы их в огонь, в печи, в ямы… Любимовку помните? То-то вот и оно. Пожалеют нас русские? Перебьют-то, конечно, не всех, но загонят в товарный вагон, точно скот, – и в Россию. Или здесь будем в рабстве, кирку тебе в руки, кельму там или гаечный ключ – и давай отрабатывай перед ними свой долг, пока кишки из жопы не полезут. А все эти лобастые мозгляки и пижончики переоденутся в гражданское в своих укромных бункерах и вылезут оттуда на поверхность с чистенькими ручками, с новым паспортом, именем, всем, чего нам, рядовому отребью, ни в жизнь не добыть. И будут поливать цветочки на балкончиках, торговать всякой галантереей и в нас пальцем тыкать: вот кто жег, вот кто вешал, вот кто русских детей убивал. Это как, справедливо? А насчет того, что мы теперь как на острове, это вы очень верно заметить изволили. Вы-то сами – не знаю, а мы, солдатня, – как в задраенном трюме. Просто он еще слишком большой. Я про то и толкую, герр оберст, а вернее, над этим работаю. Надо делать аборт. – Посмотрел на меня из пещерных орбит, как тогда, на Кубани, когда он гнал меня по оврагам, утаскивая из-под гнета воздушной плиты, тошнотворного минного воя и свиста.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Я не простил отца тогда, а теперь было поздно, я вырос из его неподвижной, опиленной жизни, слишком долго мы прожили врозь, соседями по крови, по родству, как есть соседи по купе, пансионату, и никакое запоздалое объятие-тиски – даже если пихнет в спину горе – ничего не раздавит внутри, не вернет нам единственных дней, многих лет, на протяжении которых мы молчали – молчали, даже если о чем-то разговаривали.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Все мои приготовленные для таких, как Зворыгин, каскады фигур не годились для убийства огромных врагов. Исключительные одиночки уже ничего не могли против розовощеких жвачных американцев – прикрытых сейфовой броней, как депозиты на Уолл-стрит, плывущих на Дрезден, Берлин, Дюссельдорф в ощущении оплаченной неуязвимости: что ни сделаешь им – все одно проползут по прямой до упора, никого не заметят и вывалят вереницы своих зажигательных бомб на заводы, которые почему-то не вышло купить.
    Я подымал своих «бессмертных» ветеранов и желторотых фенрихов на подвиг; я вел за собою мальчишеский стаффель навстречу вальяжному, сытому гулу позевывающих акционеров немецкого воздуха – так, верно, эскимосы на своих ничтожных каяках выходят гарпунить огромных китов. Мы видели перед собой составленную из бомбардировщиков незыблемую стену высотою с десяток Эмпайр-стейт-билдинг и шириной с французскую границу
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Почему все мы, немцы, по отдельности будучи добрыми, умными, храбрыми, в конце концов, жизнелюбивыми людьми, все как один, все вместе, как народ, сплотившись, делаем вот это, не говорю уж о другом? Ну хорошо, давай не будем добрыми, допустим, добрыми нам быть нельзя, как ты пытаешься меня уверить. Но мы же так гордимся нашим практицизмом. Неужто то, что мы здесь делаем с твоим Зворыгиным и всеми остальными, на самом деле нам поможет победить? Именно так мы и добудем необходимую вакцину против русской живучести в воздухе? Помнишь, ты говорил про наивные верования островных людоедов? Съедая сердце или мозг убитого врага, перенимаешь его силу, его храбрость и так далее. Изжарить сильного врага на ужин – это значит оказать ему честь. Так вот, те дикари по сравнению с нами чисты. Мы, кажется, нарушили последовательность, нет? Позабыли убить этих русских, перед тем как начать ими лакомиться. Каким бы ни был твой Зворыгин там, в России, здесь он слаб, положение его безнадежно, все усилия тщетны, как бороться со старостью или раком кишок. Мы клюем умирающих, наслаждаемся их безответностью, и по-моему, брат, все закончится тем, что мы выродимся, и настоящая война нам будет непосильна.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Ваши мускулы, яйца, сердца, вашу личную неповторимость сейчас разорвут, растолкут, развезут и смешают с землей, ничего никогда у вас больше не будет: весны, колокольных ударов влюбленного сердца, футбола, воробьиного трепета в чреслах, сообщника-ветра, который задирает подолы девчоночьих платьев, даже этого ложного чувства бессмертия в единении под свастикой – никогда, понимаете вы?.. никогда. Эй, вот ты, лично ты хочешь завтра остаться без рук?» Но я лишь улыбался не своей, пришитой поощрительной улыбкой, моя глотка была залита, рот заварен застывшим, незыблемым знанием: никого невозможно сберечь и не надо спасать. Говорить им сейчас что-то, кроме «Моя честь называется верность» и «Мы все скажем Родине нашими жизнями», было как заклинать океан или как обгонять трупный яд, приводящий в движение тебя самого.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    А пришибленный пленный народ ручейками, кисельными каплями растекался от риги по мерзлому серому полю, точно стадо, которое широко разбредается по травянистому выгону, но при этом всегда ощущает незримый предел, а верней, неослабную тягу назад, в однородную однонаправленность массы. Люди были в проволглых, изватланных в глине, заскорузлых на пузе от жизни ползком желто-ржавых, седых гимнастерках и таких же шинелях, прожженных во многих местах, в порыжелой кирзе и разбитых ботинках с обмотками, с котелками, консервными банками, касками, которые теперь служили котелками. Молодые, припухлые, детские, пожилые, красивые, жалкие лица совмещались в одно, с отпечатком тупого изумления, лицо, и в глазах коллективного этого лика Григорий видел только смертную усталость, оцепенение рассудка уж такое, когда много меньше, чем зверь, чем растение даже, понимает себя человек.
    Выбредали из дымки, тянулись из-за длинной сарайной стен
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    – Ну а те, кто колхоз насаждал? Раскулачивал кто? – спросил, как по затверженному, русский немец, и глаза его залубенели не то в глухой, давно не рассуждавшей ненависти, не то уже в тоске зафлаженного волка. – По дворам между мертвых ходили – все искали зерно, рыли ямы в сараях. По глаза наливная пшеница стояла, а мы желуди ели, крапиву, все рога и копыта с земли подобрали, жрали все, что скотина и та не жует, еще больше ее травоядными стали. Полушубок последний нагольный остался – мать его на ремни и сварила. Сколько так заморили народу. Всех, кто мог своей силой поперек ихней линии встать, в ком упрямка была, самых лучших хозяев земли. Баб с грудной ребятней – тоже, вишь, кулаки. А отребье, дерьмо, кто послушный, как скот, этих можно оставить. Это что – это равенство, братство? Он же, дьявол усатый, напротив, народ разделил: голытьбу на кремней натравил, и поехало. Он, паскуда, на то надавил в человеке, что еще в самом Каине было. Комитет бедноты – это надо ж придумать такое. Беднота – это как бы уже твоя правда, достоинство. Кто меньше работал, тот, значит, больше всех пострадал. Ты разутый, голодный, и плетень у тебя в огороде кривой – так то не потому, что ты ленивый, как свинья, а потому, что это твой сосед-кулак тебя обворовал. Выгребай из амбара евойно добро. У тебя, дурака, своего-то как не было, так и не будет, но зато у него теперь будет не больше.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Я нащупал себя посреди странной ямы – не воронки, а именно полузасыпанной ямы, будто вырытой загодя братской могилы с озаренными жирным оранжевым светом прямыми двухметровыми стенками. Всеобъемлющий грохот умолк, как обрезанный, или просто был выдавлен из моей головы слитным звоном, словно колотый лед на заторе проточной водой. Мой рот был разинут до хруста, потому что иначе голова и отбитые легкие лопнули бы. Мы пресмыкались на восьми квадратных метрах – четыре позвоночных существа, еще или уже не человека.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Что-то я себе все же успел про нее напридумывать, потаскун с клейкой лентой для мух на лице и почти уже ороговевшим от частого употребления членом. Ничего, кроме опустошенности, не приносят соития – сразу после плевка лишь отчетливей чуешь, что спасения нет. Ничего, кроме спичечной вспышки во тьме и провала в дыру, из которой когда-то был выдавлен с материнскою кровью. Повторяются музыка, лица, тела, но сейчас я как будто бы снова кос
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Нету больше, Григорий, у тебя никого. И одно заруби от меня: никогда не живи, как телок, – куда потащили, туда и бежит за железным кольцом. Это мне уже поздно брыкаться – я у них на железном учете, а ты… Нету вольного хода, а ты все равно разворачивай жизнь в свою сторону. Хочешь чем, хоть своим еропланом живи, до него доберись и его под собой заимей вместо Орлика, только бы по нутру тебе было. И еще. Никогда не иди против русских людей, как бы русские люди тебя ни обидели… никого не губи без потребы, разве только за жизнь саму, понял?.. если в горло вцепились тебе. А то будешь как я – сам с собою в нутрях воевать. Кровь-то красная вон – почему? Это чтоб было страшно убивать или ранить. А была бы она как вода или синий суглинок – так уже бы не боязно, лей, не жалей. Но чужие придут убивать наших, русских, людей – их руби беспощадно, не спрашивая. В бою убить врага – святое дело… Ну все, сынок, прости, что не сберег я вас, кого любил. – И взглянул напоследок горячей, затравленной чернью в него, насовсем от себя отрывая, и выдавил через обындевелую дырку наружу.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Эти бабы, старухи, рабочие сразу поняли, что от них требуется, что хотим мы увидеть в их лицах, глазах, – их согласие с собственной низостью, только это их может спасти: разве может скотина разозлить своих новых хозяев покладистостью?
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Ведь не пишет ему уже вечность. Пишут семьдесят девять ткачих, фрезеровщиц, станочниц. Молодые артистки театра Вахтангова. Рекордсменки Тамара Круглыхина и Мария Распопова шлют Зворыгину теплые вещи – у него уж музей этих теплых вещей и горячих приветов, – а Ника от себя его, дурня, отрезала, с той же точно врачебной жестокостью, что и скальпелем – шмат загноенного мяса. И все тот же цинический голос-подлец говорил, что она, как и все в лихолетье, устроилась жить, зная, где ей намазано медом, и пойдя, благо штучный товар, в генеральши; все они одинаковы, всем им нужно одно, а тем более этой привыкшей к удобствам профессорской дочке; говорил о растущей доступности женщин: а на кой ляд теперь бабам вешать замок, если замуж выходить стало не за кого, если всех, считай, стоящих, да и нестоящих мужиков покосило, а тому, кто пока что живой, уцелеть тоже мало надежды. Уж за них, фронтовых, – все равно что за холмик земли, похоронку, что придет через вечность в ответ на умение ждать, как никто. А в тылу – дипломаты, артисты, партработники высшего ранга, а у девушек, только вступивших в весенний размах, разбухают желания; голос женского их естества подавляюще властен: понести, разродиться надо им не потом, а сейчас, не оставшись навек пустоцветами, – и, конечно, они в этой тяге своей неповинны и неосудимы.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Он откуда-то знал, что в детском доме – пропадет. Хоть пропасть по дороге в Москву было много быстрее и легче, чем под лучезарным плакатом «Счастливые родятся под советской звездой». Дело было не в голоде: в детском доме кормили, наверное, даже получше, чем питались крестьянские дети в эпоху зарождения колхозов при живых папке с мамкой. Хотя жрать почему-то хотелось всегда – может быть, потому что казенною пайкой никогда сыт не будешь, равно как и казенной любовью. Было ясно, что больше установленной нормы в тарелку никогда не навалят, и хотелось ему выгрызть большее или просто иное – не из жадности, нет, не с одной только проголоди, а со смыслом, что ты добываешь пропитание сам – сам себе отмеряешь кусок, сам себе назначаешь сужденное, а не ждешь подаяния от кормящей руки. И со школьными знаниями было так же, как с хлебом: учат счету, письму, ходовым пролетарским ремеслам и когда-нибудь, верно, посадят на трактор, но к самолету не подпустят никогда. Умом они того, наверное, еще не понимали, но на темной, немой глубине вызревал, бил упрямым ключом и вскипал, как вода в роднике, безотчетный протест против этой предопределенности.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    чего бы это людям одного народа поступать с остальными иначе и лучше, чем они поступают с коровами, свиньями и другою своей повседневной поживой? А что делает Бог, говорящий нам всем «не убий»? Он видит, что создал всех нас людоедами, и за свою ошибку истребляет род людской с лица земли, насылая на нас свои ангельские эскадрильи. Если Он не прощает, то почему же мы должны прощать, и если Он не любит нас, свое подобие, то почему же мы должны друг друга возлюбить? Мы – Его дети, мы берем пример с отца. Так на что ты пеняешь? На ложность критериев? Есть только один реальный критерий: жив народ или мертв. Мы можем называться как угодно – высшей расой, Священной Римской империей, ревнителями христианской веры, как наши предки-рыцари, – но суть всегда одна: мы, немцы, должны быть жестокими, чтобы господствовать и жить. Есть человеческая воля к жизни, она и заставляет нас искать любые признаки национальной исключительности или, вернее, просто их выдумывать. Они нужны нам, словно хлыст или бензин, иначе нация и каждый человек останутся инертными и упокоятся в своем ничтожестве навечно. И заметь, мы сегодня еще утруждаем себя изобретением каких-то оснований для войны, мы сегодня еще производим раскопки своей бесподобности на Кавказе, в Крыму или в Индии, а в дальнейшем никто – уж поверь – даже не позаботится принарядить свое троглодитство приличиями. Достаточно будет сказать: «Мы хотим получить эту землю, эту нефть, этот уголь» – и все. Ну, придумают что-нибудь американцы о правах человека на выбор – паранджи, сексуальности или формы купальных костюмов, – и везде, где есть нефть или золото, все священные эти права тотчас будут поруганы – разумеется, в их самых чистых и честных глазах.
    Александр Коротышевцитирует2 года назад
    Засекали, подкрадывались над… и под снеговыми компрессами многоярусной облачности, выпускали живые приманки на невидимых лесках, брали в клещи его, зажимали в вертикальных и горизонтальных тисках, в сотый раз исполняя все то, что давно заучили, чем уже убивали других дальнозорких и хитрых «худых», – перекрещивали подо всеми углами кипящие струи, растягивали перед ним и над ним сеть из огненных трасс, но Тюльпан все одно, словно балуясь, выворачивался из-под залпов на невиданных по чистоте управляемых бочках и переворотах; на ножах проходил между огненных ниток и самих ошалевших охотников, будто впрямь сквозь себя пропуская беспримерно расчетливые пулеметные очереди, раскаленные метки которых пропадали в его силуэте; исчезал из прицела, провалившись тебе «под мотор» в то мгновение, когда ты, уже торжествуя, давил на гашетки.
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз