Царь велел тебя повесить, Лена Элтанг
Книги
Лена Элтанг

Царь велел тебя повесить

b7648026979
b7648026979цитирует5 месяцев назад
Почему, черт возьми, я не могу сказать нет, когда кто-то настаивает на своем, делая дружеские пассы и глядя на меня с набухающей прозрачной обидой во взоре. Единственный способ уклониться от неминуемого – это не подходить к телефону, затаиться в листве, притвориться высохшим жуком на ветке. Но если меня поймали и прижали к стене, я непременно размякну и подпишусь на любую дурацкую затею, только чтобы не говорить человеку нет.
Дарья Калугина
Дарья Калугинацитирует5 месяцев назад
Чужую жизнь можно употреблять только в гомеопатических дозах, словно змеиный яд, наперстянку или белену.
Дарья Калугина
Дарья Калугинацитирует5 месяцев назад
не настроит тебя никакой слух против тех, кому ты доверяешь, говорил мой любимый философ, но он не сказал, что делать, если ты не доверяешь никому.
Дарья Калугина
Дарья Калугинацитирует5 месяцев назад
Воспоминания как чужие векселя, прочла я в одном из романов, купленных на распродаже в разорившемся книжном на улице Элиешу. В горькие дни можешь ими рассчитываться, и пока тебе есть чем платить, пока память подкидывает тебя, словно послушный батут, – ты в силе, у тебя полный рукав козырей. Есть ли у тебя воспоминания, Косточка? Если нет, то пусть у тебя будут мои, засунутые в ребристую железную коробочку с двумя красными кнопками on и off
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Как глупо, что я смотрела по сторонам, когда могла смотреть на него. Мы шли по склону холма, спускались к реке, садились на парапет, и я вертела головой, разглядывала летнее небо, красные палубы лодок, мороженщиков с тележками. Я ведь могла смотреть на него, на все его смуглые поверхности, упругие подкрылки, сияющие стекла, хвостовое оперение. Я болтала ногами, пудрила нос, прихлебывала кофе, а он существовал, взлетал и садился, ровно гудел и резал воздух. Теперь там, где он был, зияет отверстие в небесах, а мне не на что смотреть, и глаза болят от их ненужности.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Память перед смертью неестественно обостряется. И хлопот с памятью больше, чем с голодом или страхом, поверишь ли, она грызет меня, как лисенок за пазухой. Острое утреннее солнце, хриплые голоса плотников, рыжий серпантин апельсиновой кожуры, тени от ставен, ложащиеся на пол после полудня, белизна каменной стены с вьющейся по ней красной колючей веткой, блеск январских крыш под дождем, горечь граппы, кофейная гуща, все, чего у меня теперь нет ни под рукой, ни перед глазами, все буйство и тишина, вся терракота и киноварь.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Мои женщины – подделка, одна только Зое была всамделишней, вырезанной из золотистого твердого камня, но я не стал ее любовником, потому что знал, что она умирает. Я не хотел тосковать по ней. Кто бы мне сказал тогда, что я буду тосковать по ней, как заговоренный, и больше того – эта тоска и будет вся моя чертова жизнь. Бей, тоска, в тело белое, в сердце ретивое, в печень черную, чтоб тосковал всякий день, всякий час, по полдням, по полночам и потом чтобы сдох.
Да, смейтесь, я собираю эту женщину из бумажных обрывков, красных пилюль, клочьев тумана, голубых фаянсовых осколков и яблочных огрызков, но чем мельче эти ускользающие части, пойманные в дождевой яме памяти, тем явственнее и ярче проступают ее лицо и тело. Тело Зое, лицо Зое, слова Зое, письма Зое – видела бы ты, с каким удовольствием я нажимаю это зудящее, страстно чешущееся «з» на клавиатуре, зззззззз, золотые, зеленые, злые, ззззззззз, золотая оса на залитой медом столешнице, зависть, завитки, зола, занзибар, заратуштра.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Знаешь, Костас, никакой юности не существует, как не существует весны в тропическом климате. Ты либо ребенок, либо взрослый, то есть мертвый. Пока ты ребенок, вокруг тебя всегда много людей, весь этот либертинаж, скользкие, как селедки, тела, но никто не подходит достаточно близко. У тебя розовые десны, твоя жизнь холодна, будто мешок с елочными шарами: серебро, стекло, морозная безупречность во всем. Но стоит тебе потеплеть, затвердеть, услышать шум своей крови, как все меняется, un-deux-trois! – упрощается крахмально, будто папье-маше. К тебе подходят, сначала осторожно, потом без церемоний, гладят, вертят, разглядывают на свет, простукивают сильными пальцами, однажды тебя роняют на каменный пол, и ты довольно быстро умираешь.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Между занятием любовью и самой любовью разница примерно такая же, как между куском мрамора и ледяной глыбой. Вытесывать определенного вида фигуру трудно из обоих, движения такие же, и терпение нужно, и саундтрек похожий, и публике нравится, только в случае со льдом приходится работать не тесаком, а языком. Горячим, своим собственным, примерзающим к предмету работы, будто к чугунной ограде. Язык – это инструмент любви, который никогда не подводит.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Вечером сиделка читала мне из какой-то греческой книжки про то, что тело – это тюрьма для души. По-моему, автор – débil mental. Тело – это совсем другая история. Тюрьма, в которой мы все сидим, сделана из того же материала, что и душа. И уж точно не из плоти, которая истощается на глазах. Нет, милый, у этой одиночки крепкие стены, чтобы их покинуть, надо знать, как открывается твоя собственная дверь, единственная в своем роде. И где ее щеколда.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Не знаю, знакомо ли тебе это чувство. Ты понимаешь, что твои обстоятельства сгустились самым оскорбительным образом, но разозлиться как следует не можешь, потому что в тебе зреет не злость, а ярость – и ярости нужен выход покрупнее. Мысли становятся ломкими, как жуки-плавунцы, и носятся сами по себе, дыхание замедляется, по спине бежит холодный ручей, и – наконец! – тебя заливает плотным, тяжелым, невыносимым жаром с ног до головы.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Вот вечно так с русской литературой: ее вроде любят, штудируют, пишут о ней монографии, разлагают ее на ртуть и свинец, а как доходит до дела, все как будто выпадает в бессмысленный теплый осадок, никто ничего не знает, не читает и понять не может. И кого они любят-то? Тех, кто сумел показать, каковы на ощупь трансмутации русского сознания, его перегонка, выпаривание, размельчение и прочая. Тех, кто сумел сделать из этого зрелище, подобное тому, что придворный алхимик устраивал для патрона, втихомолку подбрасывая в тигель золотые крупинки.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Я сидел в кладовке около получаса, закрыв глаза и думая обо всем сразу, и в конце концов меня пробрала дрожь. Знаешь, как бывает, когда тебя ударяет морозным разрядом прямо в диафрагму и очумевший, стиснувший мокрые ладони, ты вдруг понимаешь, какое все слабое и на каком перетертом шнурке оно держится? Вот такая дрожь.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
«Мой сад – это сад возможностей, сад того, что не существует, сад погубленных идей и детей, которые не родились.»
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Никогда не потешайся над людьми, Косточка, а то они умрут и оставят тебя одного.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Еще я думаю о смерти – о смерти я довольно много думаю. Пока я не увидел смерть своими глазами, я представлял себе что-то варварское, зверское, шумное и непостижимое, может быть, потому, что еще в школе прочитал у Бунина про павлинов и окаянные дни. Мужики в семнадцатом году поймали павлинов в помещичьей усадьбе, ощипали им перья и пустили бегать голых окровавленных птиц по двору – для забавы. Павлины кричали от ужаса и метались от дома к воротам, не в силах смириться с непоправимым, еще живые, но уже потерявшие облик и стыд. Потом они умерли. Я тогда не понял, что Бунин писал не про смерть, а про ненависть.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Сегодня я проснулся с мыслью о том, что можно писать, если не с кем поговорить. Эта возможность – одна из тех других возможностей, что составляют основу грубой холщовой бесконечности, где время – это всего лишь уток, слабая переменная. Там, за тюремной стеной, простираются поля других возможностей, затопленные постоянством воды, – господни поля под паром, я думаю о них время от времени.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Когда я приехал сюда в первый раз, то бросил сумку в столовой и сразу побежал по лестнице наверх: в таком старом доме должна быть мансарда, думал я, такая лестница обязательно ведет под самую крышу. Я только что прочел стендалевскую «Ванину Ванини» и ясно представлял себе потайные дверцы, железные ключи и раненого карбонария, которого прячут на чердаке. Комната, до которой я добрался, была кособокой и темной, зато из круглого окна лилась струя золотистой пыли, прямо с потолка. В толще света толпились пылинки, внизу они были рыжими от соснового пола, а вверху – темными от покрытого сажей окна. Я вошел в эту колонну света, доставая затылком до капители, и закрыл глаза. Крыша была совсем рядом, я слышал, как ходят по ней портовые чайки, и чуял запах разогретой черепицы.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Дружба, детка, похожа на владение пчелами.
Ты обзавелся ульем, весело смотришь на него из окна, слышишь ровный гул пчелиного электричества и думаешь, что у вас отношения: ты считаешь их совершенными, дивными существами, покупаешь им вощину в деревне, в безмедный год подкармливаешь по нужде сахарком, на зиму замазываешь щели глиной. Ты знаешь, что их раздражает твоя борода, запах вина и недостаточная плавность движений, но они терпят, милые, милые. Однажды ты захочешь узнать их поближе, пососать пергу, потрогать мамку, увидеть медовое непостижимое дно. С этого дня не надейся на прежние нежные правила. Заведи себе сетку из черного тюля, купи железный дымарь, употреби все свое хладнокровие и хорошенько – хорошенько! – закрывай лицо.
Дина Якушевич
Дина Якушевичцитирует2 года назад
Женщины бывают на удивление жестокими в своих выдумках о себе самих, такого и злейший враг не придумает. Жестокость – вообще занятная штука, это что-то вроде божественного штрих-кода, по ней видно цену и силу человека, но видно только тому, кто умеет читать код. Вот с талантом, пожалуй, посложнее: мне представляется прожектор, вроде того, что бывает в тюремном дворе или в ночном клубе, выхватывающий случайного человека острым слепящим лучом из темноты. Некоторых сколько угодно высвечивай, они остаются темными сгущениями, равнодушно бредущими в сумерках, но есть такие, что сразу вспыхивают, запрокидывают голову и долго вертятся волчком под надрывную флейту и барабаны.
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз