200 книг по существу

The Prime Russian Mаgazine
The Prime Russian Mаgazine
61Книга

Тысячи книг — одна подписка

Вы покупаете не книгу, а доступ к самой большой библиотеке на русском языке.

Всегда есть что почитать

Друзья, редакторы и эксперты помогут найти новые интересные книги.

Читайте где хотите

Читайте в пути, за городом, за границей. Телефон всегда с собой — значит, книги тоже.

Букмейт — это приложение, в котором хочется читать
Это не Топ-200 лучших книг вообще — но это 200 очень важных книг, так или иначе относящихся к темам, которым были посвящены номера The Prime Russian Mаgazine
Книги о постчеловеке.

Анализ и описание Стэнфордского тюремного эксперимента: в 1971 году Зимбардо набрал 24 добровольца и назначил половину из них заключенными, а половину — охранниками, устроив «тюрьму» в подвале университетского кампуса. Ролевая игра оборвалась, выйдя из‑под контроля: каждый третий надсмотрщик проявил себя настоящим садистом, заключенные терпели издевательства и стучали друг на друга. Осужденный профессиональным сообществом, Зимбардо тем не менее сформулировал теорию о том, как карательная система калечит человеческую психику. Сама концепция отдает вульгарным бихевиоризмом, однако Зимбардо успешно использовал ее, защищая в суде одного из надзирателей тюрьмы Абу-Грейб, с усердием пытавшего иракских заключенных. (Наталья Бабинцева)
Книги о крови.

Все мы сегодня — националисты, ведь «национализм — это культура современности», — как считает Лия Гринфельд. Но быть современным можно по‑разному, и «Национализм» указывает пять таких способов: три прямых, два окольных. Как и теоретик национализма Эрнст Геллнер, Гринфельд полагает, что у наций есть специфическая сущность, но, в отличие от него не считает нации естественным продуктом человеческой эволюции. Нация для Гринфельд есть символическая трансляция во времени специфических форм человеческого общежития, но не все нации одинаковы: есть такие, которые понимают, что в них нет ничего от природы, и есть такие, которые это отказываются понимать. Первый национализм — гражданский (английский, французский, американский), второй — этнический (немецкий, русский). Гражданский национализм — инклюзивный, предполагает инкорпорирование чужаков в единую нацию. Гринфельд красочно живописует, как кровь, ранее божественная, а затем благородная, растекается по всему телу нации французов, в которую постепенно включается даже чернь, получающая свою дозу голубой эссенции. Но на этом отнюдь не завершаются политические приключения крови в мире становления национальных государств. Второй национализм — эксклюзивный, не терпит чужих и провозглашает этническую гегемонию. Дитя зависти отечественных элит к западным, русский национализм XVIII века интерпретирует цивилизацию и вместе с ним сам Запад как плату за разобщение с «жизненными первобытными силами», которые необходимо сохранить и источниками которых выступают почва и кровь. Народ есть национальный пролетариат, которому нечего терять, кроме крови и почвы. А тому, у кого нет ни того ни другого, не суждено и обладать «таинственной русской душой». Книгу советской эмигрантки Гринфельд в США издали в 1992 году. С тех пор ее «Национализм» стал классикой исторической социологии. Русский перевод, появившийся в 2008‑м, отечественная публика по большей части даже не заметила, хотя издателям «Вопросов национализма» он, разумеется, известен. (Вячеслав Данилов)
Книги о памяти.

Поразительные мемуары молодого человека, который однажды оказался в качестве журналиста на чемпионате США по запоминанию, познакомился там с несколькими савантами, шутки ради взялся тренировать свою память по общедоступным методикам и сенсационным образом через год умудрился сам выиграть этот чемпионат. Фоер не просто рассказывает о своих приключениях интеллектуального авантюриста, но рассуждает о природе памяти, объясняет, каким образом стимулировать мозг, и опровергает многие расхожие заблуждения. Нет, механическое запоминание не убивает творческие способности. Нет, для того чтобы запомнить 50 тыс. знаков после запятой в числе «пи», не нужно иметь мозг, как у Эйнштейна. Нет, даже люди, которые за пять минут в состоянии вбить в память тысячу случайных цифр, не всегда могут вспомнить, где припарковали машину вчера вечером. Нет, мы воспринимаем мир в зависимости не от того, что знаем, а от того, что помним. «Мы все — просто набор привычек, которым придает форму наша память». «Никогда еще роль памяти в культуре не ослабевала столь стремительно, как сегодня, и никогда прежде у нас не было такой насущной необходимости в совершенствовании своей способности помнить. Наши воспоминания делают нас теми, кто мы есть. Они хранят наши ценности и глубинные черты нашего характера. Соревноваться, чтобы выяснить, кто лучше запоминает стихи, может показаться бессмысленным занятием, но суть этих состязаний на самом деле в том, чтобы противостоять забывчивости, раскрыть извечные способности, утраченные многими из нас. Совершенствовать память не значит тренироваться ради выполнения эффектных трюков на вечеринках; это значит взрастить в себе то, что должно быть присуще каждому человеку».
Книги о постчеловеке.

Всем известно, что будущее — это то место, где невозможное становится возможным; не оспаривая это тривиальное соображение, американский физик-теоретик и футуролог-энтузиаст написал книгу о предметах и технологиях, которые рано или поздно, вероятно, будут изобретены постчеловеком. Вероятно — потому что в принципе возможно. В конце концов, «Звезды смерти» или световой меч как таковые не противоречат ни одному фундаментальному физическому закону (а вот вечный двигатель или умение предвидеть будущее эти законы нарушают — ну так это, по Каку, «невозможности III класса», до превращения которых в возможности придется подождать тысячу или даже миллион лет, но кто доживет, тот дождется). На первый взгляд «Физика невозможного» кажется всего лишь коллекцией побасенок от компетентного популяризатора, но по сути это книга о том мире, в котором очень скоро придется оказаться человеку: о мире, где вопросы о существовании бога, происхождении жизни и образе будущего решены. Сможет ли человек вынести свое сверхмогущество, сумеет ли создать для себя адекватную мораль? Ясно ведь, что новые технические открытия неизбежно повлияют не только на объем картины мира, но и на ее внутреннее содержание.
Книги о еде.

Редкое научное исследование на тему советской кухни в жанре политической диетологии. Главный герой книги — создатель советского фастфуда Анастас Микоян, который ввел в меню советского человека плов, хачапури и мороженое, инициировал написание советской кулинарной библии «Книга о вкусной и здоровой пище» и еще в 1930‑е годы чуть было не начал в СССР розлив «Кока-колы». Отдельный интерес представляет глава, посвященная советской диетической кухне, которая при ближайшем рассмотрении оказывается не чем иным, как кухней еврейской. (Инна Кушнарева)
Книги об идеальном городе.

Карен Армстронг — английская писательница, бывшая католическая монахиня и религиовед — в своей книге обратилась к истории города, который иудеи, христиане и мусульмане считают своей святыней, и показала, как эти три различных концепта святости на протяжении тысячелетий формировали уникальный город. Армстронг утверждает, что кровавая история Иерусалима вызвана желанием завладеть городом, которое все время оказывалось сильнее моральных и религиозных принципов справедливости. Именно священный статус Иерусалима и привел к невероятным жестокостям. Согласно Армстронг, общества, которые управляли Иерусалимом, дольше всего отличались толерантностью — и именно терпимость, готовность к сосуществованию и спасут современный Иерусалим. Армстронг критикует использование мифа и религии в целях захвата священной земли — именно так она видит историю Иерусалима. С ее точки зрения, уверенность сионистов в том, что Иерусалим — прежде всего еврейская историческая родина, — тот же миф, не подкрепленный фактами: совсем не ясно, кем именно были люди, жившие в городе тысячелетия назад. Аргументация Армстронг подкреплена скрупулезным знанием истории города и арабо-израильского конфликта в частности. Сионисты, однако, находят ее предвзятой, проарабской, рисующей евреев жестокими агрессорами (Армстронг осмеливается оспаривать израильскую интерпретацию навязанности шестидневной войны 1967 года) и в целом оскорбительной, что говорит скорее об удивительной слепоте и невежественности критиканов и успешности израильской пропаганды, а не о политизированности этой блестящей исторической монографии. (Евгения Ковда)
Книги об игре.

«Любое общение (по сравнению с его отсутствием) полезно и выгодно для людей». Исходя из этого сформулированного им самим принципа, психоаналитик Эрик Берн все человеческое общение рассматривает как совокупность трансакций — иногда простых, но чаще сложных. Трансакции — простейшие единицы человеческого общения, некоторые их последовательности Берн называет играми и подвергает структурному анализу. Книгу Берна используют в качестве учебника студенты факультетов психологии, и, как в каждой книге по психологии, самое интересное для неподготовленного читателя здесь — не научные теории, а конкретные примеры. Едва ли не в каждом описанном Берном игровом сценарии («Ну что, попался, негодяй!», «А ну ка подеритесь!», «Если бы не ты», «Гость-растяпа», «Никому нельзя верить» и тому подобных) одну из ролей легко примерить на себя и по настоящему испугаться. Оказывается, вступая в трансакцию (например, соглашаясь или отказываясь пойти с женой в кино), мы зачастую манипулируем своим партнером ради получения вознаграждения. Берн дает возможность взглянуть на себя со стороны, и тут оказывается, что наша уникальность — не более чем миф: люди год за годом, день за днем разыгрывают одни и те же сценарии с предсказуемым результатом, при этом большинства конфликтов можно было бы избежать, зная, чего в действительности хочет партнер. Трансакционный анализ успешно применялся автором как в семейной терапии, так и в работе с больными шизофренией: Берн не просто психолог, а врач-психиатр с огромным опытом. (Юлия Кернер)
Книги о марксизме.

Веселый французский ликбез о том, кем был Маркс, как он жил, за что боролся, чего добился и чем до сих пор важен, от профессора философии и основателя Новой антикапиталистической партии с картинками художника из Charlie Hebdo. Студенческие дуэли и интерес к античной философии, общеевропейская революция 1848 – 1849 годов, вынужденная эмиграция в Париж, бедность в Лондоне, где он писал «Капитал» в густом сигарном дыму и говорил, что библиотека Британского музея заменяет ему всю остальную Вселенную, создание Международного товарищества рабочих, восторг от опыта Парижской коммуны, ее быстрый конец в пороховом дыму и, наконец, посмертные лавры пророка пролетариата. Во второй части «инструкции» — сжатый минимум идей Маркса. «Если вы хотите освободить людей от иллюзий, освободите их сначала от положения, требующего иллюзий», — марксизм создавался как маршрутная карта такого освобождения. Для этого были написаны не только «Капитал», но и «18 брюмера», «Немецкая идеология» и «Критика готской программы». Как именно «снятие» частной собственности приведет к отмене государства и возвращению человека к самому себе? В чем главная разница между азиатским и европейским способами производства? Почему «товарный фетишизм» — это ключ к любому современному социальному конфликту? Маркс как пример человека, посвятившего свой незаурядный интеллект веселой науке изобретения иной рациональности, непостижимой и опасной для буржуазного ума. Человеческий труд — это способ удержания солнечной энергии на поверхности Земли, и капитал есть историческое препятствие в этой космической работе. Скрежет зубчатых колес индустриального прогресса уступил место дружному стуку по офисным клавиатурам, но неизбежность кризисов и финансовых пузырей никуда не делась. Главное противоречие системы осталось прежним: разрыв между коллективным характером нашего труда и частным способом присвоения результатов этого труда через феномен капитала. (Алексей Цветков)
Книги о пределах роста.

Французский аристократ-интеллектуал и идеолог «новых правых» столько раз был обвинен на родине в фашизме, что давно обходится в своих трактатах без туманных намеков и называет вещи своими именами: терять ему, в общем‑то, нечего. Вот и в эссе, посвященном экологии, де Бенуа откровенно возводит широко известный аргумент о том, что беспредельный экономический рост приведет к экологической катастрофе, к его метафизическому истоку: потребительское отношение к планете и ее ресурсам коренится, чего уж там, в «небезызвестном» христианстве, «лишившем мир священности», — а там уж недалеко и до Декарта с Адамом Смитом. Философия безотносительно оценок — сильная сторона трактата де Бенуа, а вот там, где он пускается в сугубо экологические и исторические доводы о том, чем, собственно, так уж вреден экономический рост по экспоненте, специалистам будет с чем поспорить: то же глобальное потепление давно не считается таким уж однозначно доказанным фактом. Историка, в свою очередь, умилит тезис о том, что капиталистическое развитие создает на самом деле не богатство, а бедность. Простой пример: в России, по данным де Бенуа, уровень бедности изменился с 1966 по 1998 год с 2,9 % до 32,7 %: с такими сомнительными обобщениями недалеко и до перестроечной риторики о золотой России 1913 года, и до тезисов Ивана Солоневича о том, что во всех бедах страны виноват Петр Первый, сокрушивший идиллию Московского царства. Любопытно, что в лихие девяностые книжки Солоневича и журнал «Элементы», публиковавший де Бенуа, шли, как правило, комплектом. (Андрей Карагодин)
Книги о лицемерии.

Коренное население стремительно сокращается, беднеет и глупеет. Зато кругом одни мигранты, которые не хотят ни работать, ни учить язык. Короче, эта страна катится в пропасть. Как сообщает вольный русский перевод подзаголовка, смертельный приговор Германии уже вынесен. Таково вкратце содержание скандальной книги уже бывшего высокопоставленного немецкого чиновника Тило Саррацина «Германия: самоликвидация», вышедшей в свет в 2010 году. В ней Саррацин выразил именно то, что очень многие немцы думали, но боялись, не могли или не хотели сказать. Книга нанесла весьма ощутимый удар по леволиберальному лицемерию поколения 60‑х, десятилетия определявшему границы допустимого в публичных дебатах. Плотину прорвало, и содержание разговоров в барах перекочевало на первые полосы газет и в выступления политиков, включая канцлера ФРГ Ангелу Меркель, заявившую о конце немецкого мультикультурализма. В ток-шоу зазвучали аргументы, которые ранее иначе как расистскими и нацистскими не назывались. Книга мгновенно стала бестселлером. Просвещенной публике пришлось совершить незаурядные усилия, чтобы залатать пробоину и не допустить «правого поворота». Публичные выступ-ления Саррацина срывали, его отовсюду уволили и чуть не исключили из левой СДПГ, в которой он, как ни странно для человека подобных убеждений, состоял. Саррацина критиковали за то, что он хочет от мигрантов и молодежи слишком многого — того, что им якобы обязано предоставить общество и государство. Но и оппоненты Саррацина, удерживающие на своих плечах мейнстрим, требуют от новых граждан как минимум понимания того, что в этой стране можно на людях, а что — только в частной жизни, для чего не достаточно лишь только выучить язык и признать конституцию. И что означает уметь быть такими же лицемерами, как и все полноценные граждане Германии. (Вячеслав Данилов)
Книги о крови. Вышедшая в 1983 году и с тех пор почти непрерывно дорабатываемая и переиздаваемая книга американского историка-марксиста дает, пожалуй, самое полное, авторитетное и плодотворное описание феноменов нации и национализма в современной научной литературе. Андерсон определяет нацию как сообщество воображаемое (поскольку все его члены даже теоретически не могут иметь представления друг о друге), ограниченное (ведь какими бы изменчивыми ни были границы одной нации, где‑то вне ее начинаются другие) и суверенное (в противовес иерархическому династическому государству, которое оно было призвано разрушить). Он прослеживает зарождение самого явления воображаемых сообществ в недрах «печатного капитализма», когда в стремлении увеличить тиражи своих книг предприниматели отказались от элитарных письменных языков в пользу массовых разговорных диалектов. Первыми гражданскими нациями, по Андерсону, оказываются при этом вовсе не европейские, а латиноамериканские, «креольские», по его выражению, сразу большой группой образовавшиеся на рубеже XVIII и XIX веков. Среди механизмов формирования наций он особо выделяет три, и они весьма неожиданны: это перепись населения, географические карты и музей. В общем и целом отношение Андерсона к национализму куда более благосклонно, чем у многих других исследователей: разделяя идею об искусственности, рукотворности наций, он делает акцент не на их «выдуманности» или «фальсифицированности», но на огромной работе человеческого разума, вложенной в их создание. Тем не менее, пишет он, «в конечном счете именно это братство на протяжении двух последних столетий дает многим миллионам людей возможность не столько убивать, сколько добровольно умирать за такие ограниченные продукты воображения».
Книги о марксизме. Тома Пикетти — знаменитый французский экономист, глава Парижской школы экономики и советник Социалистической партии, отказавшийся при этом принимать орден Почетного легиона из рук ее лидера Франсуа Олланда. Его «Капитал», переведенный на большинство языков, мгновенно стал бестселлером в 2014 году — фактически он приобрел славу нового Маркса. Концентрация капитала фатальна, иррациональна и антидемократична. Принцип ренты вечно господствует над принципом предпринимательства, и потому рынок — это антиобщественное явление. Капитал всегда воспроизводит себя быстрее, чем растет экономика, а это значит, что одним людям всегда будет выгоднее жить за счет других, обладая львиной долей всех ресурсов и ничего не давая обществу взамен. Капитализм в XX веке стал «не так уж и плох» только потому, что вынужден был меняться в условиях непримиримой конкуренции с социалистической половиной мира. Эта конкуренция изменила налоговую политику западных государств и заставила их запускать все новые социальные лифты для борьбы с наследственными привилегиями. Но теперь, в однополярном мире, мировая система очень быстро возвращается к прежнему, столетней давности, уровню неравенства возможностей и эксплуатации. У среднего класса начинаются серьезные проблемы. Богатые вновь становятся богаче, а бедные беднее везде на нашей планете, и это превращает все мягкие конфликты в жесткие, обостряет империализм, провоцирует войну по всем окраинам «благополучного Запада» и погружает мир в прежние варварство и насилие, возвращая обратно призрак революции. (Алексей Цветков)
Книги о красоте. «Красота в природе» — первая статья первого номера «Вопросов философии и психологии», который затем станет главным философским журналом страны. Тогда, в 1889 году, этой публикацией подчеркивался факт признания за Соловьевым статуса главного философа Империи. Статья должна была стать частью обширного труда по эстетике, который в свою очередь предполагал быть частью трехтомника с изложением системы Соловьева, но своего рода феноменологический поворот, случившийся с философом в 90‑х, положил конец этой амбициозной затее. Природа как таковая была бы прекрасна, если бы мы об этом ничего не знали и даже если бы нас вообще не было. Подобным метафизическим реализмом в эстетике, который состоит в идее объективного присутствия прекрасного в окружающей нас природе, Соловьев обязан Шеллингу. А вера в то, что прекрасное воплощает в природе идеальное, то есть то, чья сущность требует существования, оборачивает шеллингианство Соловьева в неоплатоническую тогу. Сама по себе красота бесполезна и бессильна. Но именно она чудесным образом спасет мир — текст статьи имеет эпиграфом соответствующую цитату Достоевского и, по сути, представляет собой комментарий к ней. Спасет не только с божьей помощью, но и не без нашего участия, которое состоит в том, чтобы мировое зло не столько побеждать, сколько убеждать. Полк этих пропагандистов добра впоследствии составят «таинственно крещеные» (Вяч. Иванов) Соловьевым русские символисты, обнаружившие в этой философии свою эстетическую программу. (Вячеслав Данилов)
Книги о смехе. Написано в 1940 году, опубликовано в 1965‑м. Формально — глубокое и тщательнейшим образом проработанное исследование о фольклорных корнях творчества одного из самых непонятых европейских писателей, точнее, о связи Франсуа Рабле с карнавальными формами народной культуры. Реабилитация «материально-телесного начала жизни: образов самого тела, еды, питья, испражнений, половой жизни», фактически предпринятая Бахтиным, воспринималась образованными шестидесятниками как гимн свободе: «Образам Рабле присуща какая‑то особая принципиальная и неистребимая „неофициальность“: никакой догматизм, никакая авторитарность, никакая односторонняя серьезность не могут ужиться с раблезианскими образами, враждебными всякой законченности и устойчивости, всякой ограниченной серьезности, всякой готовности и решенности в области мысли и мировоззрения». (Сергей Князев)
Книги о шифре. Американский историк Дэвид Кан в классической книге 1967 года «Взломщики кодов» писал, что поскольку у дешифровальных служб в силу рода их занятий никогда не было своего летописца, то он решил взять на себя эту миссию, изложив историю движения от древнеегипетского города Менет-Хуфу до своего времени. Если бы он писал эту книгу сейчас, она, очевидно, заканчивалась бы одой Ассанжу, ибо он не только практик, но и (в отличие от, например, Сноудена) идеолог. Кибер-анархист Ассанж исходит из того, что интернет, стартовав как инструмент освобождения, сегодня скорее создает угрозу человеческой цивилизации, незаметно («бесшумно», пользуясь определением автора) став опаснейшим проводником тоталитаризма и глобального наблюдения. Из «платонического царства идей и информационных потоков» интернет превращается в обычный придаток государств и корпораций, который приструнит любую независимость, владея оптоволоконным кабелями, серверами и наземными спутниковыми станциями. Единственное спасение — в криптографическом заслоне (поскольку, по счастью, зашифровать информацию проще, чем расшифровать). По Ассанжу, способность к шифрованию — это не только ключ к свободе, но и изначальное свойство Вселенной. Таким образом, используя свой шифр, человек не только выходит из‑под контроля, навязанного ему государством, но и делает свое личное пространство частью Вселенной.
Книги об Африке. «Из Африки» часто оказывается единственной книгой не только о Кении, но и об Африке вообще, известной среднестатистическому западному читателю (еще чаще о ее содержании судят по сидниполлаковской экранизации, награжденной «Оскаром»). Романтическая автобиография Карен Бликсен, датской писательницы-баронессы (1885–1962), прожившей в Кении много лет, рисует мир, пронизанный древней магией, мир волшебной сказки — мир, в котором рассказчица до сих пор чувствует себя «хозяйкой» и никогда не забывает о незыблемой иерархии, разделяющей ее, человека первого сорта, и простое население. Ее любовь к Африке — это ностальгия по Аркадии, по ушедшим с европейского континента временам и укладу жизни, когда одни были хозяевами, а другие — их вечными слугами. Здесь можно умиляться простоте и чистоте местного населения — и, ничем не рискуя, сравнивать его с домашними животными. Текст Бликсен — символ колониального периода и колониального типа мышления — был подвергнут суровой критике со стороны интеллектуалов и писателей с континента. Нгуги Ва Тхионго назвал эту книгу одной из самых опасных из когда‑либо написанных про Африку. (Екатерина Головко)
Книги об Африке. Если разобрать на части, подобно АК, каждую страницу этой книги, деталей с лихвой хватило бы, чтобы накачать ненавистью самое доброе сердце, — но вместо этого они вызывают оторопь, дрожь, оцепенение: страшное здесь — мучительный и мгновенный переход от мира к войне, причем войне бессмысленной и тотальной. Двенадцатилетний мальчик, от лица которого ведется рассказ в этой книге, вместе с друзьями отправляется в одно из селений Сьерра-Леоне на музыкальный конкурс, а на следующее утро уже скрывается в лесах, утратив связь с семьей и несколько десятков раз став очевидцем мучительных смертей, насилия и кромешного хаоса. В определенный момент скитания, казалось бы, подводят его к месту, где нашла приют его семья, но за несколько часов до этого боевики обращают селение в груду пепла. Из мальчишек, оказавшихся на территории правительственных войск, формируются отряды обороны; всех обучают обращению с оружием — самым маленьким, неспособным самостоятельно держать автомат, подставляют стулья, — и несколько дней тренировок вкупе с обильными дозами наркотиков превращают их в бойцов, ведущих войну против себе подобных, отличающихся только отсутствием зеленых повязок на голове. В сущности, эта книга — по‑детски откровенный рассказ о насилии и выживании, литературный эквивалент «Апофеоза войны», — трактуя войну как нечто, являющееся из ниоткуда, «просто так», тем самым утверждает ее абсолютное могущество; предвидеть ее, вопреки европейской философии толерантности, невозможно. Действительно, иди речь о каком‑либо другом континенте, излагаемые автором события незамедлительно показались бы апокалипсисом; «чернота» Африки, однако, стала стереотипом пострашнее иного оружия. Ценность этой книги — полученная из первых рук информация о быте, жизни, взаимоотношениях, традициях, укладе, увлечениях (один пример: главный герой цитирует отрывок из «Юлия Цезаря» Шекспира, беседуя с лейтенантом правительственных войск), дающая возможность через топот «сотен ног, обутых в буцы» расслышать звуки мирной жизни, которые долетают до читателя в самый драматичный миг — in those final seconds from disaster. (Александр Юсупов)
Книги об Африке. Александр Стесин — врач, поэт и писатель, с десятилетнего возраста живет в Нью-Йорке. «Вернись и возьми» — история о годе работы в Гане в составе «Врачей без границ», а также описание нескольких путешествий по Западной Африке; именно в этой книге впервые для отечественного читателя была открыта Западная Африка как культурное пространство. «Чужестранец, — цитирует Стесин африканскую пословицу, — подобен ребенку: все замечает и мало что понимает». Единственный способ погрузиться в культуру — изучение языка: Стесин выучил тви, самый распространенный язык в Гане; репликами на нем испещрены страницы книги. Стесин исследует границы между владением языком и безъязычием: присутствием в обществе с пониманием многоступенчатых связей в культурной системе народа и наблюдением за ним извне. Безъязычие здесь — не только непонимание языка, но и пребывание в «уютной всепоглощающей летаргии» малярии, которой рассказчик заболевает. «Тропический воздух кажется непреодолимым. Как будто все время дышишь предвестием грозы или предчувствием лихорадки. Все дело в незащищенности, стало быть — в свободе. Свобода — угроза момента. Взгляд, брошенный туда, где тебя не будет. Как бы санкофа наоборот. Это в детстве казалось: можно избежать чего угодно, если только заранее четко представить себе, как оно будет. Где то, чего с самого начала ждешь и боишься? Ближе и ближе. При том что нигде». (Екатерина Головко)
Книги о спасении. Сочетая антропологию, теологию, классическую филологию, политическую философию и провоцирующую интеллектуальную интонацию, Рене Жирар создал одну из классических скандальных теорий, ставящих под сомнение устоявшиеся аксиомы академической науки. Современное общество не хочет узнавать себя в той картине, которую он создает, обнажая насилие в качестве учредительного жеста, лежащего в основании любого социального порядка. И речь не о том насилии, которое община или государство направляет на преступника, нарушившего закон. Речь о насилии, которое совершается над невинным для того, чтобы закон утвердить. Невинная жертва, или козел отпущения, концентрирует в себе всю ненависть группы, обвиняющей его в своих бедствиях. И для того чтобы многие спаслись, кто‑то конкретный должен быть уничтожен. Им могут быть чужак, еретик, ведьма, еврей, монарх или террорист. Главное — для того чтобы общество не уничтожило само себя, должна пролиться «малая кровь», вновь возвращающая ситуацию к точке покоя, за которой может последовать сакрализация только что принесенной жертвы. Тексты культуры — от мифологии до истории — пронизаны этими скрытыми сюжетами. Жирар пытается научить нас их читать. Упорное сопротивление этим попыткам можно оценивать как убедительное подтверждение его правоты. (Илья Калинин)
Книги о спасении. 13 августа 1963 года 35‑летний инженер ленинградского вычислительного центра сошел на берег с теплохода Сочи — Батуми, для того чтобы тем же вечером совершить первую попытку сбежать от ненавистного коммунистического монстра — в Турцию вплавь. Четыре года и несколько неудачных попыток спустя его надувной матрац с самодельным парусом заметят с пограничного катера, а упорного беглеца заключат на восемь (!) лет в Днепропетровскую психбольницу, где попытаются превратить обратно в советского человека при помощи инъекций серы, аминазина и инсулина. Как Юрию Ветохину удалось пройти эти круги ада, сохранив сознание, память, а главное — волю, современному читателю кажется немыслимым, равно как и изобретенный героем способ, который в невероятном финале этого дневника позволит ему достичь вожделенной цели. Культура советской оппозиции больше не создала ничего даже близко подобного этой книге — плавильному котлу, где энергия ярости смешивает стилистику «Архипелага ГУЛАГ» с прозой душевнобольных (читатель не может не задаваться вопросом, насколько на самом деле соотносится с психической нормой сверхчеловеческое упорство автора) и обсессивной детальностью «Робинзона Крузо». Если вы не читали этого манифеста (а также во многом подобной ему исповеди Станислава Курилова, совершившего побег тем же способом пятью годами ранее), то ваше знакомство с историей диссидентского движения нельзя считать полным. (Георгий Мхеидзе)
fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз