Анна Сотникова:

Да, так не стоит делать, но я прочла роман уже после того, как посмотрела экранизацию Пола Томаса Андерсона. Могу ответственно заявить, что от творческой переработки ПТА не пострадали ни фильм, ни книга. Для меня она стала даже лучше — в моей жизни был абсолютно безмятежный период, когда мы с одними и теми же друзьями пересматривали «Inherent Vice» практически каждый день. У каждого из нас даже был счётчик просмотров — сколько набежало у меня, я уже забыла, но точно больше десяти. Так что, когда я начала читать роман, выяснилось, что я знаю его практически наизусть. Как будто старых друзей встретила. Док! Шаста! Бигфут! Pussy Eater’s special!

Я совершенно не подумала, что если начну рассказывать, за что люблю эту книгу или почему её обязательно надо прочитать, это всё равно будет рассказ про фильм. Так что вместо этого дам совет: не верьте запугиваниям про то, что это «сложно», читайте книгу. Если боитесь заплутать в дебрях стоунерского сюжета, который, действительно, иногда выходит из-под контроля, посмотрите фильм. Если и там запутались — посмотрите ещё раз. Продолжайте по той же схеме — приблизительно на третий-четвёртый раз это уже один из самых логичных и понятных фильмов на свете. Ну а не полюбить его просто нельзя.

Внутренний порок, Томас Пинчон

Томас Пинчон

Внутренний порок

Ирина Костерина, гендерный эксперт:

Это тот случай, когда долгие годы не можешь прочитать важную книгу, а потом кажется невероятным, что жила без неё раньше. После смерти Искандера я увидела, как в фейсбуке эту книгу обсуждали люди с Северного Кавказа, с которыми я работала. Теперь для меня это одна из «ресурсных» книг о советском времени: очень солнечная, добрая, весёлая, ироничная, где даже ужасы сталинских репрессий кажутся лишь временным помутнением в судьбе главного героя, который всегда найдёт выход из ситуации.

Сандро из Чегема, Фазиль Искандер

Фазиль Искандер

Сандро из Чегема

Ирина Костерина:

Высоко оценённая дебютная книга Яхиной рассказывает историю её семьи, пострадавшей от коллективизации, раскулачивания и выселения в Сибирь в тридцатые годы. О тяжёлых буднях раскулаченных было написано много книг, но эта — об очень уязвимом человеке, неграмотной молодой женщине из маленького татарского села, которая не принимала в своей жизни никаких решений, не имела права голоса и даже спального места в доме своего мужа (а точнее свекрови) и оказалась под колёсами бездушной, жестокой машины советской коллективизации. Мне, как человеку, занимающемуся правами женщин в традиционной культуре (я постоянно встречаюсь по работе с ранними браками, браками по принуждению и насилием со стороны мужей и свекровей), особенно тяжело было читать первую часть книги, хотя автору прекрасно удалось передать воспоминания бабушки, этот быт, местные верования, ритуалы.

Вторая часть — строительство с нуля поселения на Ангаре, где все условия напоминают жизнь пещерного человека (охота и собирательство), только с винтовкой, приставленной к твоей голове — написана уже немного в другой манере, и, если честно, любовная линия, занимающая там существенное место, кажется мне лишней. Счастливого конца у книги нет, автор скорее пытается протянуть ниточку памяти к своим предкам, вспомнить о своих корнях и очертить картинку своей идентичности.

Зулейха открывает глаза, Гузель Яхина

Гузель Яхина

Зулейха открывает глаза

Ирина Костерина:

Каждый роман Уэльбека вызывает споры, но в случае с «Покорностью» получилось просто зловещее совпадение: в день выхода романа журнал Charlie Hebdo на первой полосе опубликовал карикатуру на писателя с подписью: «Предсказания мага Уэльбека: в 2015 году я потеряю зубы, в 2022 году я соблюдаю Рамадан»; в этот же день редакция подверглась атаке исламских террористов, и в числе погибших оказался друг Уэльбека, экономист Бернар Мари. «Покорность» — не про секс и экзистенциальный кризис европейских интеллектуалов среднего класса, сходящих с ума от скуки. Это попытка антиутопии с разными сценариями политического развития Франции. Будущее Уэльбек придумал не очень далёкое — всего лишь 2022 год, — а среди действующих лиц наряду с вымышленными героями фигурируют реальные политики: Франсуа Олланд, Марин Ле Пен, Франсуа Байру.

Покорность, Мишель Уэльбек

Ирина Костерина:

Все книги Сакса — это удивительное повествование о том, какая сложная и поразительная штука человеческий мозг и какие злые шутки он иногда может играть с нами. Меня очень тронула история художника, который в результате физической травмы потерял «цветное» зрение и в результате стал видеть и рисовать мир в чёрно-белой гамме. Но самыми важными для меня оказались несколько историй людей с симптомами аутизма — это сложное и до сих пор малоизученное явление, которое исследовал Сакс. Будучи скорее экстравертом, я часто испытывала трудности, общаясь с людьми с аутизмом. Книга Сакса помогла мне лучше понять их, почувствовать, как важно соблюдать их границы, и найти новые способы взаимодействия.

Антрополог на Марсе, Оливер Сакс

Оливер Сакс

Антрополог на Марсе

Довольно толстая книга, которая, по моему мнению, должна стать обязательной к прочтению для современных людей. Религии превратились в очень политизированные идеологии, большинство людей на земле в той или иной степени верит во что-то. Поэтому книга Армстронг — незаменимый энциклопедический труд, основанный на многолетних исследованиях автора, при этом увлекательно повествующий о многих расхождениях на пути развития религии. Почему в основе религий оказались похожие, но разные принципы? Кто и как определял и закреплял в канонических текстах природу бога? Какую роль играл человеческий фактор? Где проводилась грань между мистицизмом и догматизмом?

История Армстронг тоже совершенно удивительная: она оставила путь католической монахини и стала известнейшим в мире историком религии. Мне посчастливилось познакомиться с ней в прошлом году в Москве, куда она приезжала с лекцией на фестиваль NOW, и я совершенно влюбилась в неё — очень сильную, целостную и мудрую личность. Она блестящий оратор, глубоко и тонко объясняющий сложные процессы, на TED.Talks есть несколько её прекрасных лекций.

Ирина Костерина

История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе, Карен Армстронг

Карен Армстронг

История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе

Виктория Ломаско, художница:

Поехав учиться в Москву, я сразу забрала эту книгу из родительского дома, и Петров-Водкин долго скитался вместе со мной по общежитиям и съёмным квартирам. Обращаюсь к этой книге в разные периоды и с разными вопросами. Часто автобиография Петрова-Водкина, начинавшего свой профессиональный путь в совсем не лёгких условиях, поддерживала меня во время собственных мытарств. В другой раз важно перечитать его мысли об искусстве, свериться. Когда меня пытаются записать в активисты, борющиеся за чьи-то права, люблю отвечать его цитатой: «В искусстве есть закон для художника: что не для тебя — то никому не нужно. Если твоя работа не совершенствует тебя — другого она бессильна усовершенствовать, а иной социальной задачи, как улучшения человеческого вида, нет…»

…А ещё очень нравится необычный язык Петрова-Водкина, больше всего напоминающий манеру изложения героев Андрея Платонова. Судите сами: «Луна есть ближайший спутник земли. Но вообще луна была для меня подозрительным аппаратом: она действовала на нервы, развивала неутомимую фантастику. Она, как лимонад, приятно раздражала вкус, но не утоляла жажды». Видятся множество параллелей между миром Платонова и миром Петрова-Водкина, художника из Хлыновска, нарисовавшего красного коня и петроградскую мадонну.

Моя повесть-1. Хлыновск, Кузьма Петров-Водкин

Кузьма Петров-Водкин

Моя повесть-1. Хлыновск

Бесплатно

Виктория Ломаско:

«Сафо» Альфонса Доде — один из немногих романов, который я перечитывала в разном возрасте. Это история любовной связи между провинциальным юношей, приехавшим на стажировку в Париж, и взрослой женщиной, богемной натурщицей и содержанкой по прозвищу Сафо. История написана Доде в назидание своим сыновьям, и писатель использует в романе детали собственной биографии. Приехав в Париж, Доде долгое время сожительствовал с «дамой полусвета» Мари Рие, которая была намного старше его, и после ему стоило больших усилий уйти из этих отношений.

Кажется, Доде пытался написать поучительный роман о порочных страстях, а получилась история про занудного и мещанского молодого мужчину, который пренебрежительно относится к женщинам ниже себя по социальному статусу, но готов их использовать. Живая, обаятельная Сафо в конце концов между невзаимной любовью и самоуважением выбирает последнее. Так вместо мизогиничной книги получилась феминистская.

Сафо, Альфонс Доде

Альфонс Доде

Сафо

Бесплатно

Виктория Ломаско:

Рисовать легко. Писать трудно. Хорошо, что у меня есть несколько книг-помощников с рекомендациями, как это делать. Мой главный помощник — «50 приёмов письма» Роя Питера Кларка. Автор рассказывает, как работать с ритмом повествования; как за событиями, происходящими здесь и сейчас, разглядеть архетипы, поэтические и символические образы; как использовать кинематографические приёмы в письме; как перемещаться в своих текстах вверх и вниз по «лестнице абстракций». А ещё Кларк делится списком хороших профессиональных привычек для пишущих людей.

50 Приемов Письма, Рой Питер Кларк

Рой Питер Кларк

50 Приемов Письма

Александра Селиванова, историк архитектуры:

В детстве это была моя главная книга — и остаётся важной до сих пор. Это больше чем просто произведение: здесь соединились текст Кэрролла, лучший, на мой взгляд, перевод Заходера и удивительное оформление Геннадия Калиновского. Пару первых глав я лет с семи знала наизусть, копировала иллюстрации или пыталась их рисовать что-то в их духе.

Если взять метафизику Эшера, но добавить к ней изрядную долю иронии и игры, смешать с визуальной поэзией 1970-х (чего стоит один мышиный хвост из слов), а ещё изощрённые манипуляции со шрифтами и буквами, которые живут здесь самостоятельной жизнью, получится «Алиса». Всё — от каламбуров до тонких волнистых линий, от архитектурных фантазий до вопроса «я — это я, или я — это Мэри Энн?», от абсурдистских загадок до странных зверей — стало просто мной, отразившись в выборе книг, проектов, эстетических взглядах и жизненных стратегиях. Последние годы часто в разных неприятных ситуациях чувствую себя на суде над валетом, и очень хочется вскочить и выкрикнуть: «Вы всего лишь колода карт!» Не говоря уж о регулярном присутствии на чаепитиях у Мартовского Зайца.

Алиса в Стране чудес, Льюис Кэрролл

Льюис Кэрролл

Алиса в Стране чудес

Бесплатно

Александра Селиванова:

Наверное, это самая живая и увлекательно написанная книга по теме. Остроумие и лёгкость, с которой Паперный показал контраст между 1920-ми и 1930-ми, заражает так, что до сих пор мы экстраполируем его понятия на сегодняшний день: «Наступит ли когда-нибудь культура Три?» Хотя сам по себе приём не нов и подобную дихотомию использовал ещё Вёльфлин, описывая различия между барокко и классицизмом. Но здесь разложение на категории «горизонтальное — вертикальное», «механизм — человек», «тепло — холод», «равномерное — иерархическое» расширено за пределы границ собственно искусствоведческих сюжетов — и выведено в политику, литературу, кино, историю повседневности.

Мой экземпляр — это переиздание 2006 года, подписанное автором на презентации в «Китайском лётчике». С тех пор многое уже изменилось: я написала и защитила диссертацию по истории и теории советской архитектуры 1930-х, во многом под впечатлением от книги, однако автор принял мой текст довольно холодно. Ну а теперь уже и я остыла: есть ощущение, что «Культура два» требует ревизии, а описываемые в книге явления могут быть рассмотрены не как противостоящие друг другу, а как вполне родственные. За эти годы всплыло много новых документов и фактов, которые, к сожалению, разрушают вдохновенно собранный Паперным пазл. Что, конечно же, нисколько не умаляет значение книги для своего времени — просто пришёл момент двигаться дальше.

Культура Два, Владимир Паперный

Александра Селиванова:

Главный роман я не полюбила (и до сих пор читаю оттуда только куски), а остальное перечитывала десятки раз. Сразу же меня поразил язык, то есть буквально — убийственно точные фразы, речь людей, которую ты не читаешь, а слышишь, острый юмор и необъяснимые сюжеты. И не романтические главы романа, а «Красная корона» или, к примеру, «Записки на манжетах». Тексты такой силы, что очень хорошо помню, как лет в пятнадцать начала падать в обморок в метро, читая «Записки юного врача». Прочла всё, начертила проект музея и пошла с ним по наводке племянницы Булгакова, Елены Земской, в квартиру 50 дома 10 на Большой Садовой, где было тогда ещё что-то вроде клуба. И провела там тринадцать лет: выставки, семинары, эксперименты, друзья, влюблённости, наконец музей. Все эти годы на самом деле я пыталась понять: как, как он это делал, откуда этот язык, эта точность? Ответа я так и не нашла — в фактах личной биографии и списке его личных книг его нет. Последнюю попытку предприняла в прошлом году, делая выставку «Булгаков vs Маяковский», это была счастливая возможность вернуться снова к этим текстам — будучи уже не внутри, а снаружи.

Дни Турбиных, Михаил Булгаков

Михаил Булгаков

Дни Турбиных

Бесплатно

Александра Селиванова:

Поэзию я не очень люблю и почти не читаю, наверное, потому что слишком остро и сильно реагирую и боюсь вылететь из седла. Поэтов, которых читаю, можно пересчитать на пальцах одной руки: Осип Мандельштам, Всеволод Некрасов, Маяковский, и вот — Бродский. Этот сборник почему-то запал больше других, здесь ранние стихи — 1960-х — середины 1970-х годов. Зимний Питер, его освещение, цвета, запахи коммуналок, трамваи — это всё чувствую спиной, осязанием и на вкус, слышу как продолжение мандельштамовского города. Притом что меня тогда ещё в помине не было, по непонятной причине с подросткового возраста этот брежневский Ленинград — один из самых близких, знакомых ландшафтов моей голове. И ранние стихи Бродского соединились с этим очень особенным отношением к Питеру и стали превращаться в графику и book art. Каждую осень я брала маленькую книжку «Азбуки-классики» и возила её с собой, пытаясь выучить какие-то вещи, к примеру «Не выходи из комнаты…» или «Песня невинности…».

Урания, Иосиф Бродский

Июнь Ли, писательница:

Мне посоветовала её одна из лучших моих друзей — Эми, вместе с которой мы читаем книги. Она рассказывает об обращении Льюиса в христианство, и моей подруге было интересно понаблюдать, как атеисты типа меня отреагируют на подобный поворот.

Льюис делал различие между влюблённостью в книгу и его автора и согласие с книгой и автором. Я не могу сказать, что влюбилась в эту книгу — в такие книги не влюбляются, — но постоянно обнаруживаю, что соглашаюсь с ним и книгой. В этой книге есть отрывок, который полностью изменил мои взгляды на мир: Льюис рассказывает, как однажды долго гулял с приятелем в туманную погоду на природе и как вспоминал этот момент и их беседу много лет спустя. К нему возвращаются эти ощущения, и воспоминаний о той прогулке хватало, чтобы вернулись те же острые чувства. «Конечно, это было тягой и памятью, а не обладанием, но ведь и то чувство, которое я переживал на прогулке, тоже было желанием, и обладанием его можно назвать только в том смысле, что само желание было желанным, оно и было самым полным обладанием, какое нам доступно на земле. По самой своей сути Радость стирает границу между обладанием и мечтой. Обладать — значит хотеть, хотеть — то же самое, что обладать».

Настигнут Радостью, Клайв Стейплз Льюис

Клайв Стейплз Льюис

Настигнут Радостью

Бесплатно

Июнь Ли:

Я прочитала рассказ Тома Друри в The New Yorker, и он был необъяснимо странным и прекрасным, так что я сразу перешла к его роману, который только вышел. Это второй роман трилогии об округе Грауз и одна из лучших работ обидно недооценённого американского писателя. Я люблю эту книгу до сих пор и, как все любимые книги, постоянно перечитываю. После окончания романа я сразу же написала письмо Тому, и с тех пор мы подружились. Эта книга работает как секретный код: когда ты встречаешь другого читателя, любящего её, ты знаешь, что перед тобой родственная душа. Например, на почве любви к этой книге мы подружились с британским писателем Джоном Макгрегором.

Hunts in Dreams, Tom Drury

Tom Drury

Hunts in Dreams

Июнь Ли:

Я купила десятки копий этой книги в подарок друзьям — это одна из книг, которую хочется раздарить всем. Для меня само её чтение — чистая радость, и я часто просто беру её с полки, чтобы захватить абзац-другой. Когда я рассказала о «Фонтане» Эдмунду Уайту (современный американский писатель. — Прим. ред.), он написал мне письмо с благодарностями и рассказал друзьям, что это был лучший читательский опыт в его жизни. Для меня это несомненно.

Fountain Overflows, Rebecca West

Rebecca West

Fountain Overflows

Гузель Яхина, писательница:

Для меня этот сборник не только любимейшая с детства книга сказок, но и пример того, насколько беззащитен может быть фольклор перед лицом идеологии. В фашистской Германии народные сказки использовались режимом для пропагандистских целей, их переделывали самым чудовищным образом. Чего только стоит спящая красавица, белокожая арийская блондинка, которую принц будит не поцелуем, а нацистским «хайлем»! В 1945 году сказки Гримм даже запретили на короткое время в зонах западной оккупации, посчитав их «пособницами режима».

А недавно я наткнулась на книгу, выпущенную в 1935 году «Саратовским областным государственным издательством». Всё те же с детства знакомые истории Гримм — про золотого гуся, озорного чёрта, великанов, собравшихся в одной избушке зверей — переписаны недрогнувшей рукой составителя и поданы с совершенно определённого — понятно какого — идеологического ракурса как фольклор жителей Немреспублики. В двух из этих сказок даже Иосиф Сталин выступает как герой, с великанами общается. Вот такое «народное» творчество.

Сказки братьев Гримм. Том 1, Вильгельм Гримм, Якоб Гримм

Вильгельм Гримм, Якоб Гримм

Сказки братьев Гримм. Том 1

Гузель Яхина:

Конечно, одна из главных книг детства. Конечно, плакала, когда читала. Но кроме прочего, это ещё и текст, который научил очень важному: книгу можно не глотать взахлёб за день или два, ломая уставшие глаза и прячась от родителей где-нибудь в ванной или на задворках дачного участка (как это я обычно и делала), а читать неделями и месяцами. Помню, первую часть повести Железникова опубликовали в каком-то пионерском журнале. И потом пришлось ждать — целый месяц! — пока опубликуют следующую часть. И думать о героях, и фантазировать о сюжете, искать аналогии в собственном школьном классе. В общем, включать душу и голову. Очень полезное было ожидание.

Недавно, подсовывая «Чучело» своей дочке, открыла книгу, прочитала несколько строк — и сразу захлопнула. Поняла, что перечитать сейчас, уже взрослыми глазами, — это значит погубить тот детский восторг. Какие-то книги лучше не перечитывать, чтобы не убивать их в себе.

Чучело, Владимир Железников

Гузель Яхина:

С лекциями всемирно известного «сценарного доктора» и педагога Джона Труби я познакомилась три года назад, ещё в киношколе. Он предлагает свой авторский подход к построению сюжетных узоров разных историй (будь то кинофильм, роман, телевизионный сериал или пьеса). Очень ждала русскоязычное издание. В прошлом году наконец дождалась.

Несмотря на угрожающее название «Анатомии», мне она показалась не жёстким учебником, описывающим эдакий механистический подход конструирования истории из отдельных деталей, а скорее инструментом формирования у сценариста (драматурга, писателя) интуитивного подхода к сочинению сюжетных узоров. У книги есть ещё и подзаголовок — «22 шага к созданию успешного сценария»; она вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн». Из учебников модных сейчас западных сценарных гуру — Кристофера Воглера, Линды Сегер, Блейка Снайдера — книга Труби показалась мне самой глубокой. И это именно тот случай, когда с каждым прочтением находишь в тексте новое.

Анатомия истории. 22 шага к созданию успешного сценария, Джон Труби

Джон Труби

Анатомия истории. 22 шага к созданию успешного сценария

Гузель Яхина:

Книги Людмилы Евгеньевны Улицкой я прочитала все до единой. И все они стоят у меня на полке в бумажном виде. На этих книгах я выросла, и, думаю, на них будет расти моя дочь. На одной из встреч с читателями, говоря о «Зелёном шатре», Людмила Евгеньевна призналась, что этот роман она «сама себе заказала» — решила написать, чтобы с его помощью рассказать своим более молодым друзьям о поколении диссидентов.

Получилось не только об этом, по-моему. Центральная метафора романа, имаго — это же обо всех нас, не только о позднем советском обществе, но и о современном обществе потребления. Имаго — биологический термин, который обозначает одну из стадий развития насекомого. Иногда имаго, будучи ещё незрелой особью, оказывается способна к размножению — может производить потомство, но не полноценное, а таких же, как и она сама, незрелых личинок.

Зеленый шатер, Людмила Улицкая

Гузель Яхина:

Алексей Иванов для меня — пример авторской отваги. Он смело идёт в такие разные жанры (и неизменно на каждом новом поле оказывается интересен), что уже одно это вызывает восхищение. То фантастика («Корабли и галактика», «Земля сортировочная»). То серьёзная социальная проза («Общага-на-Крови», «Географ глобус пропил», «Блуда и МУДО»). То дух захватывающие исторические романы («Сердце Пармы», «Золото бунта», «Тобол»). Мистика («Псоглавцы», «Коммьюнити»), нон-фикшн, сценарии.

Любимое у Иванова — «Сердце Пармы», роман-легенда, выходящий далеко за пределы обычного фэнтези. Красивейшая история взаимоотношений людей земных, колдунов и шаманов, духов предков. И — серьёзный разговор о покорении Урала, о создании Российской империи, о противостоянии язычества и христианства.

Сердце Пармы, или Чердынь — княгиня гор, Алексей Иванов

Алексей Иванов

Сердце Пармы, или Чердынь — княгиня гор

fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз