Александра Данилова:

Любая выставка для куратора сопровождается интенсивным чтением, и подготовка выставки о московском концептуализме была одной из самых напряжённых и насыщенных в этом смысле. За несколько месяцев я прочла десятки прекрасных книг о 70-х, интервью с художниками авторства Тупицыных, самиздатовские статьи и машинописные тексты того времени. Но эта книга показалась самой интересной. Сам подбор героев, их взаимоотношения внутри издания презентовали целый срез эпохи. Они давали новое ощущение от времени, которое я проживала в состоянии глубокого детства. Воспоминания набирали объём, мемуары Владимира Мартынова, Леонида Бажанова и многих других проливали свет на эпоху, которая была настолько важна для неофициального искусства.

Эти странные семидесятые, или Потеря невинности Эссе, интервью, воспоминания, Георгий Кизевальтер

Георгий Кизевальтер

Эти странные семидесятые, или Потеря невинности Эссе, интервью, воспоминания

Варвара Бабицкая, литературный критик:

Ходасевич меня научил всему: что такое национальная самоидентификация, чем порнография отличается от искусства с эротическим сюжетом и как жить в литературной традиции, а не музеефицировать её. Он родился спустя сорок девять лет после смерти Пушкина, а умер за сорок два года до моего рождения, писал о Пушкине с такой же исторической дистанции, с какой я пишу о нём, а кажется, что разрывы в сознании несопоставимы, и Ходасевич — понятный, близкий человек двадцатого века. Это отнюдь не само собой разумеется, его товарищи такими не были. Они увлекались жизнетворчеством, ставили над собой и окружающими дикие эксперименты, которые сейчас вызывают смех или нравственный протест. Для них мы все — «фармацевты», как в «Бродячей собаке» называли обывателей, сходившихся посмотреть на богему.

Среди них всех Ходасевич, как поэт, как критик и как мемуарист, стоит совершенно особняком благодаря каким-то исключительным человеческим качествам и трезвости: с ним одним можно отождествиться, посмотреть на клубки литературных и человеческих взаимоотношений Серебряного века его глазами.

Некрополь, Владислав Ходасевич

Владислав Ходасевич

Некрополь

Бесплатно

Варвара Бабицкая:

Дашевский раз печально пошутил, что его журналистская норма — два некролога в неделю, больше и не просите. Он, как никто, находил слова для мёртвых, думаю, это было связано с его другой работой — он был филологом-классиком и поэтом, переводил поэзию с мёртвого языка на живой в разных смыслах. Нельзя привыкнуть, что он умер. Я никогда не встречала человека такой умственной концентрации и с таким даром толкования: он и в разговоре извлекал из самого непрожёванного сообщения зерно мысли, очищал и галантно возвращал владельцу, который дивился: «Какой же я умный, оказывается!»

Избранные статьи, Григорий Дашевский

Варвара Бабицкая:

Как-то я несчастливо влюбилась, и друг сказал: «Ну что ты маешься — прочти „Лекарство от любви»!“ — с интонацией: „Зачем терпеть жар, выпей аспирин!“» Я посмеялась, но хотя с «Науки любви» началось в детстве моё сексуальное просвещение, «Лекарство» меня миновало, так что я его прочла, и оно, во-первых, помогло, а во-вторых, восхитило меня своей современностью. Местами жутко комично (например, там рекомендуется воображать предмет страсти в невыгодном ракурсе), но в целом это читается как простая и эффективная инструкция по личностному росту, Ален Карр: «Хитростью ищет любовь благотворного ей промедленья; / Нет для спасения дня лучше, чем нынешний день!»

Молодые люди часто учатся осмыслять свои чувства при помощи лирики Серебряного века, которая всем хороша, но для нужд современного человека плохо подходит, потому что исходит из другого мировоззрения — ещё христианского, романтического, подразумевающего идеализм, жертвенность как ценность и чёрта в ступе. А современный человек, даже верующий, по своей психологии уже атеист и разумный эгоист. Ему надо читать классиков, которые каким-то образом, не апеллируя к жизни вечной, убедительно обосновывали, что жизнь эту надо прожить достойно и стойко сносить её превратности. Логика не идеальный способ установить истину, но лучше пока не придумали. Когда я вижу нарастающий политический и общественный абсурд, я вспоминаю «Циников» Мариенгофа: «Это всё оттого, Гога, что ты не кончил гимназию». То есть классиков не прочитал.

Наука любви (сборник), Публий Овидий Назон

Публий Овидий Назон

Наука любви (сборник)

Варвара Бабицкая:

Меня всегда коробил стереотип, что «филолог — это неудавшийся писатель» (а уж о критике нечего и говорить: неудавшийся и озлобленный). Самое остроумное опровержение этого штампа — Лидия Гинзбург. Она занималась документальной прозой как филолог, при этом её собственные записные книжки, воспоминания и, прежде всего, «Записки блокадного человека» — вершина русской документальной прозы. После Гинзбург удивительно, что литература кем-то всё ещё иерархически подразделяется на художественную и документальную, на фикшн и нон-фикшн.

Записные книжки. Воспоминания. Эссе, Лидия Гинзбург

Лидия Гинзбург

Записные книжки. Воспоминания. Эссе

Ирина Костерина, гендерный эксперт:

Это тот случай, когда долгие годы не можешь прочитать важную книгу, а потом кажется невероятным, что жила без неё раньше. После смерти Искандера я увидела, как в фейсбуке эту книгу обсуждали люди с Северного Кавказа, с которыми я работала. Теперь для меня это одна из «ресурсных» книг о советском времени: очень солнечная, добрая, весёлая, ироничная, где даже ужасы сталинских репрессий кажутся лишь временным помутнением в судьбе главного героя, который всегда найдёт выход из ситуации.

Сандро из Чегема, Фазиль Искандер

Фазиль Искандер

Сандро из Чегема

Ирина Костерина:

Высоко оценённая дебютная книга Яхиной рассказывает историю её семьи, пострадавшей от коллективизации, раскулачивания и выселения в Сибирь в тридцатые годы. О тяжёлых буднях раскулаченных было написано много книг, но эта — об очень уязвимом человеке, неграмотной молодой женщине из маленького татарского села, которая не принимала в своей жизни никаких решений, не имела права голоса и даже спального места в доме своего мужа (а точнее свекрови) и оказалась под колёсами бездушной, жестокой машины советской коллективизации. Мне, как человеку, занимающемуся правами женщин в традиционной культуре (я постоянно встречаюсь по работе с ранними браками, браками по принуждению и насилием со стороны мужей и свекровей), особенно тяжело было читать первую часть книги, хотя автору прекрасно удалось передать воспоминания бабушки, этот быт, местные верования, ритуалы.

Вторая часть — строительство с нуля поселения на Ангаре, где все условия напоминают жизнь пещерного человека (охота и собирательство), только с винтовкой, приставленной к твоей голове — написана уже немного в другой манере, и, если честно, любовная линия, занимающая там существенное место, кажется мне лишней. Счастливого конца у книги нет, автор скорее пытается протянуть ниточку памяти к своим предкам, вспомнить о своих корнях и очертить картинку своей идентичности.

Зулейха открывает глаза, Гузель Яхина

Гузель Яхина

Зулейха открывает глаза

Ирина Костерина:

Каждый роман Уэльбека вызывает споры, но в случае с «Покорностью» получилось просто зловещее совпадение: в день выхода романа журнал Charlie Hebdo на первой полосе опубликовал карикатуру на писателя с подписью: «Предсказания мага Уэльбека: в 2015 году я потеряю зубы, в 2022 году я соблюдаю Рамадан»; в этот же день редакция подверглась атаке исламских террористов, и в числе погибших оказался друг Уэльбека, экономист Бернар Мари. «Покорность» — не про секс и экзистенциальный кризис европейских интеллектуалов среднего класса, сходящих с ума от скуки. Это попытка антиутопии с разными сценариями политического развития Франции. Будущее Уэльбек придумал не очень далёкое — всего лишь 2022 год, — а среди действующих лиц наряду с вымышленными героями фигурируют реальные политики: Франсуа Олланд, Марин Ле Пен, Франсуа Байру.

Покорность, Мишель Уэльбек

Ирина Костерина:

Все книги Сакса — это удивительное повествование о том, какая сложная и поразительная штука человеческий мозг и какие злые шутки он иногда может играть с нами. Меня очень тронула история художника, который в результате физической травмы потерял «цветное» зрение и в результате стал видеть и рисовать мир в чёрно-белой гамме. Но самыми важными для меня оказались несколько историй людей с симптомами аутизма — это сложное и до сих пор малоизученное явление, которое исследовал Сакс. Будучи скорее экстравертом, я часто испытывала трудности, общаясь с людьми с аутизмом. Книга Сакса помогла мне лучше понять их, почувствовать, как важно соблюдать их границы, и найти новые способы взаимодействия.

Антрополог на Марсе, Оливер Сакс

Оливер Сакс

Антрополог на Марсе

Довольно толстая книга, которая, по моему мнению, должна стать обязательной к прочтению для современных людей. Религии превратились в очень политизированные идеологии, большинство людей на земле в той или иной степени верит во что-то. Поэтому книга Армстронг — незаменимый энциклопедический труд, основанный на многолетних исследованиях автора, при этом увлекательно повествующий о многих расхождениях на пути развития религии. Почему в основе религий оказались похожие, но разные принципы? Кто и как определял и закреплял в канонических текстах природу бога? Какую роль играл человеческий фактор? Где проводилась грань между мистицизмом и догматизмом?

История Армстронг тоже совершенно удивительная: она оставила путь католической монахини и стала известнейшим в мире историком религии. Мне посчастливилось познакомиться с ней в прошлом году в Москве, куда она приезжала с лекцией на фестиваль NOW, и я совершенно влюбилась в неё — очень сильную, целостную и мудрую личность. Она блестящий оратор, глубоко и тонко объясняющий сложные процессы, на TED.Talks есть несколько её прекрасных лекций.

Ирина Костерина

История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе, Карен Армстронг

Карен Армстронг

История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе

Виктория Ломаско, художница:

Поехав учиться в Москву, я сразу забрала эту книгу из родительского дома, и Петров-Водкин долго скитался вместе со мной по общежитиям и съёмным квартирам. Обращаюсь к этой книге в разные периоды и с разными вопросами. Часто автобиография Петрова-Водкина, начинавшего свой профессиональный путь в совсем не лёгких условиях, поддерживала меня во время собственных мытарств. В другой раз важно перечитать его мысли об искусстве, свериться. Когда меня пытаются записать в активисты, борющиеся за чьи-то права, люблю отвечать его цитатой: «В искусстве есть закон для художника: что не для тебя — то никому не нужно. Если твоя работа не совершенствует тебя — другого она бессильна усовершенствовать, а иной социальной задачи, как улучшения человеческого вида, нет…»

…А ещё очень нравится необычный язык Петрова-Водкина, больше всего напоминающий манеру изложения героев Андрея Платонова. Судите сами: «Луна есть ближайший спутник земли. Но вообще луна была для меня подозрительным аппаратом: она действовала на нервы, развивала неутомимую фантастику. Она, как лимонад, приятно раздражала вкус, но не утоляла жажды». Видятся множество параллелей между миром Платонова и миром Петрова-Водкина, художника из Хлыновска, нарисовавшего красного коня и петроградскую мадонну.

Моя повесть-1. Хлыновск, Кузьма Петров-Водкин

Кузьма Петров-Водкин

Моя повесть-1. Хлыновск

Бесплатно

Виктория Ломаско:

«Сафо» Альфонса Доде — один из немногих романов, который я перечитывала в разном возрасте. Это история любовной связи между провинциальным юношей, приехавшим на стажировку в Париж, и взрослой женщиной, богемной натурщицей и содержанкой по прозвищу Сафо. История написана Доде в назидание своим сыновьям, и писатель использует в романе детали собственной биографии. Приехав в Париж, Доде долгое время сожительствовал с «дамой полусвета» Мари Рие, которая была намного старше его, и после ему стоило больших усилий уйти из этих отношений.

Кажется, Доде пытался написать поучительный роман о порочных страстях, а получилась история про занудного и мещанского молодого мужчину, который пренебрежительно относится к женщинам ниже себя по социальному статусу, но готов их использовать. Живая, обаятельная Сафо в конце концов между невзаимной любовью и самоуважением выбирает последнее. Так вместо мизогиничной книги получилась феминистская.

Сафо, Альфонс Доде

Альфонс Доде

Сафо

Бесплатно

Виктория Ломаско:

Рисовать легко. Писать трудно. Хорошо, что у меня есть несколько книг-помощников с рекомендациями, как это делать. Мой главный помощник — «50 приёмов письма» Роя Питера Кларка. Автор рассказывает, как работать с ритмом повествования; как за событиями, происходящими здесь и сейчас, разглядеть архетипы, поэтические и символические образы; как использовать кинематографические приёмы в письме; как перемещаться в своих текстах вверх и вниз по «лестнице абстракций». А ещё Кларк делится списком хороших профессиональных привычек для пишущих людей.

50 Приемов Письма, Рой Питер Кларк

Рой Питер Кларк

50 Приемов Письма

Александра Селиванова, историк архитектуры:

В детстве это была моя главная книга — и остаётся важной до сих пор. Это больше чем просто произведение: здесь соединились текст Кэрролла, лучший, на мой взгляд, перевод Заходера и удивительное оформление Геннадия Калиновского. Пару первых глав я лет с семи знала наизусть, копировала иллюстрации или пыталась их рисовать что-то в их духе.

Если взять метафизику Эшера, но добавить к ней изрядную долю иронии и игры, смешать с визуальной поэзией 1970-х (чего стоит один мышиный хвост из слов), а ещё изощрённые манипуляции со шрифтами и буквами, которые живут здесь самостоятельной жизнью, получится «Алиса». Всё — от каламбуров до тонких волнистых линий, от архитектурных фантазий до вопроса «я — это я, или я — это Мэри Энн?», от абсурдистских загадок до странных зверей — стало просто мной, отразившись в выборе книг, проектов, эстетических взглядах и жизненных стратегиях. Последние годы часто в разных неприятных ситуациях чувствую себя на суде над валетом, и очень хочется вскочить и выкрикнуть: «Вы всего лишь колода карт!» Не говоря уж о регулярном присутствии на чаепитиях у Мартовского Зайца.

Алиса в Стране чудес, Льюис Кэрролл

Льюис Кэрролл

Алиса в Стране чудес

Бесплатно

Александра Селиванова:

Наверное, это самая живая и увлекательно написанная книга по теме. Остроумие и лёгкость, с которой Паперный показал контраст между 1920-ми и 1930-ми, заражает так, что до сих пор мы экстраполируем его понятия на сегодняшний день: «Наступит ли когда-нибудь культура Три?» Хотя сам по себе приём не нов и подобную дихотомию использовал ещё Вёльфлин, описывая различия между барокко и классицизмом. Но здесь разложение на категории «горизонтальное — вертикальное», «механизм — человек», «тепло — холод», «равномерное — иерархическое» расширено за пределы границ собственно искусствоведческих сюжетов — и выведено в политику, литературу, кино, историю повседневности.

Мой экземпляр — это переиздание 2006 года, подписанное автором на презентации в «Китайском лётчике». С тех пор многое уже изменилось: я написала и защитила диссертацию по истории и теории советской архитектуры 1930-х, во многом под впечатлением от книги, однако автор принял мой текст довольно холодно. Ну а теперь уже и я остыла: есть ощущение, что «Культура два» требует ревизии, а описываемые в книге явления могут быть рассмотрены не как противостоящие друг другу, а как вполне родственные. За эти годы всплыло много новых документов и фактов, которые, к сожалению, разрушают вдохновенно собранный Паперным пазл. Что, конечно же, нисколько не умаляет значение книги для своего времени — просто пришёл момент двигаться дальше.

Культура Два, Владимир Паперный

Александра Селиванова:

Главный роман я не полюбила (и до сих пор читаю оттуда только куски), а остальное перечитывала десятки раз. Сразу же меня поразил язык, то есть буквально — убийственно точные фразы, речь людей, которую ты не читаешь, а слышишь, острый юмор и необъяснимые сюжеты. И не романтические главы романа, а «Красная корона» или, к примеру, «Записки на манжетах». Тексты такой силы, что очень хорошо помню, как лет в пятнадцать начала падать в обморок в метро, читая «Записки юного врача». Прочла всё, начертила проект музея и пошла с ним по наводке племянницы Булгакова, Елены Земской, в квартиру 50 дома 10 на Большой Садовой, где было тогда ещё что-то вроде клуба. И провела там тринадцать лет: выставки, семинары, эксперименты, друзья, влюблённости, наконец музей. Все эти годы на самом деле я пыталась понять: как, как он это делал, откуда этот язык, эта точность? Ответа я так и не нашла — в фактах личной биографии и списке его личных книг его нет. Последнюю попытку предприняла в прошлом году, делая выставку «Булгаков vs Маяковский», это была счастливая возможность вернуться снова к этим текстам — будучи уже не внутри, а снаружи.

Дни Турбиных, Михаил Булгаков

Михаил Булгаков

Дни Турбиных

Бесплатно

Александра Селиванова:

Поэзию я не очень люблю и почти не читаю, наверное, потому что слишком остро и сильно реагирую и боюсь вылететь из седла. Поэтов, которых читаю, можно пересчитать на пальцах одной руки: Осип Мандельштам, Всеволод Некрасов, Маяковский, и вот — Бродский. Этот сборник почему-то запал больше других, здесь ранние стихи — 1960-х — середины 1970-х годов. Зимний Питер, его освещение, цвета, запахи коммуналок, трамваи — это всё чувствую спиной, осязанием и на вкус, слышу как продолжение мандельштамовского города. Притом что меня тогда ещё в помине не было, по непонятной причине с подросткового возраста этот брежневский Ленинград — один из самых близких, знакомых ландшафтов моей голове. И ранние стихи Бродского соединились с этим очень особенным отношением к Питеру и стали превращаться в графику и book art. Каждую осень я брала маленькую книжку «Азбуки-классики» и возила её с собой, пытаясь выучить какие-то вещи, к примеру «Не выходи из комнаты…» или «Песня невинности…».

Урания, Иосиф Бродский

Июнь Ли, писательница:

Мне посоветовала её одна из лучших моих друзей — Эми, вместе с которой мы читаем книги. Она рассказывает об обращении Льюиса в христианство, и моей подруге было интересно понаблюдать, как атеисты типа меня отреагируют на подобный поворот.

Льюис делал различие между влюблённостью в книгу и его автора и согласие с книгой и автором. Я не могу сказать, что влюбилась в эту книгу — в такие книги не влюбляются, — но постоянно обнаруживаю, что соглашаюсь с ним и книгой. В этой книге есть отрывок, который полностью изменил мои взгляды на мир: Льюис рассказывает, как однажды долго гулял с приятелем в туманную погоду на природе и как вспоминал этот момент и их беседу много лет спустя. К нему возвращаются эти ощущения, и воспоминаний о той прогулке хватало, чтобы вернулись те же острые чувства. «Конечно, это было тягой и памятью, а не обладанием, но ведь и то чувство, которое я переживал на прогулке, тоже было желанием, и обладанием его можно назвать только в том смысле, что само желание было желанным, оно и было самым полным обладанием, какое нам доступно на земле. По самой своей сути Радость стирает границу между обладанием и мечтой. Обладать — значит хотеть, хотеть — то же самое, что обладать».

Настигнут Радостью, Клайв Стейплз Льюис

Клайв Стейплз Льюис

Настигнут Радостью

Бесплатно

Июнь Ли:

Я прочитала рассказ Тома Друри в The New Yorker, и он был необъяснимо странным и прекрасным, так что я сразу перешла к его роману, который только вышел. Это второй роман трилогии об округе Грауз и одна из лучших работ обидно недооценённого американского писателя. Я люблю эту книгу до сих пор и, как все любимые книги, постоянно перечитываю. После окончания романа я сразу же написала письмо Тому, и с тех пор мы подружились. Эта книга работает как секретный код: когда ты встречаешь другого читателя, любящего её, ты знаешь, что перед тобой родственная душа. Например, на почве любви к этой книге мы подружились с британским писателем Джоном Макгрегором.

Hunts in Dreams, Tom Drury

Tom Drury

Hunts in Dreams

Июнь Ли:

Я купила десятки копий этой книги в подарок друзьям — это одна из книг, которую хочется раздарить всем. Для меня само её чтение — чистая радость, и я часто просто беру её с полки, чтобы захватить абзац-другой. Когда я рассказала о «Фонтане» Эдмунду Уайту (современный американский писатель. — Прим. ред.), он написал мне письмо с благодарностями и рассказал друзьям, что это был лучший читательский опыт в его жизни. Для меня это несомненно.

Fountain Overflows, Rebecca West

Rebecca West

Fountain Overflows

Гузель Яхина, писательница:

Для меня этот сборник не только любимейшая с детства книга сказок, но и пример того, насколько беззащитен может быть фольклор перед лицом идеологии. В фашистской Германии народные сказки использовались режимом для пропагандистских целей, их переделывали самым чудовищным образом. Чего только стоит спящая красавица, белокожая арийская блондинка, которую принц будит не поцелуем, а нацистским «хайлем»! В 1945 году сказки Гримм даже запретили на короткое время в зонах западной оккупации, посчитав их «пособницами режима».

А недавно я наткнулась на книгу, выпущенную в 1935 году «Саратовским областным государственным издательством». Всё те же с детства знакомые истории Гримм — про золотого гуся, озорного чёрта, великанов, собравшихся в одной избушке зверей — переписаны недрогнувшей рукой составителя и поданы с совершенно определённого — понятно какого — идеологического ракурса как фольклор жителей Немреспублики. В двух из этих сказок даже Иосиф Сталин выступает как герой, с великанами общается. Вот такое «народное» творчество.

Сказки братьев Гримм. Том 1, Вильгельм Гримм, Якоб Гримм

Вильгельм Гримм, Якоб Гримм

Сказки братьев Гримм. Том 1

fb2epub
Перетащите файлы сюда, не более 5 за один раз